Время шло, а из Гатчины не было ответа. Кажется, я переборщил с этим приглашением. Мой безумный вызов остался без ответа.
И как раз тогда, когда я почти смирился с поражением, ко мне быстрым шагом подошел Ефимыч. Мой верный комендант был бледен, лицо выражало крайнее изумление.
— Григорий Пантелеич… — выдохнул он, — там… гость. Прибыл. Говорит, из Нижнего Новгорода. По делу.
Дыхание перехватило. Да неужели? Только одного человека из Нижнего я ждал.
— Как… как он представился?
— Сказал, механик Кулибин. Иван Петрович. Сердитый какой-то, на шум ругается.
Он здесь, приехал. Старый лев, гений, единственный, кому я осмелился написать. Моя приманка сработала.
Я ринулся к выходу, машинально извиняясь перед гостями, на которых натыкался. Мне нужно было его увидеть. В мыслях я уже представлял, как мы поднимемся в мою лабораторию, как я покажу ему чертежи, как его выцветшие глаза загорятся огнем понимания…
Но я не успел.
Внезапно весь шум в зале стих, будто его отрезало ножом. Разговоры оборвались на полуслове. Люди застыли, как восковые фигуры, и все головы разом повернулись к огромным окнам.
Улица за стеклом пылала. Свет сотен факелов конной стражи заливал мостовую трепещущим, кроваво-золотым светом, отражаясь в лицах и драгоценностях моих гостей. И в этом нереальном сиянии, раздвигая толпу зевак, как ледокол, к дверям «Саламандры» медленно, с королевским достоинством, подкатила черная карета с золотыми гербами, запряженная четверкой вороных лошадей в парадной сбруе.
Императорская.
По залу пронесся вздох, похожий на стон. Лакей в ливрее распахнул дверцу. На мостовую ступила нога в атласной туфельке. Из кареты, опираясь на руку камергера, вышла Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна.
Она приехала. Все же получилось. Не знаю как и почему — но она здесь.
В глазах Оболенского я увидел триумф, в глазах Дюваля — незамутненную ненависть.
Я пошел ей навстречу, пытаясь унять дрожь в руках и вспомнить все уроки этикета. Но в тот же миг улица снова взорвалась криками.
Из-за поворота выехала вторая карета. Еще больше, еще пышнее, запряженная шестеркой белоснежных лошадей. И герб на ее дверце был не просто императорским.
Карета остановилась. Замерло все: улица, гости в зале, мое собственное дыхание. Дверца отворилась. И из нее, в простом гвардейском мундире без всяких регалий, вышел Император Александр I.
Глава 7
Мир сжался до размеров моего зала, до двух фигур у порога, вытеснив за свои пределы и шум Невского, и шум толпы, и мое собственное дыхание. Внезапная тишина давила на уши. Глядя на них, я ощутил, как от пяток пополз вверх холод, не имеющий ничего общего с январской стужей.
Страх? Нет. Этот визит — не честь, а публичное клеймо, выжженное на глазах у всего света. Отныне я — «государева диковинка». Ценная, полезная, но принадлежащая короне. Меня брали под защиту, превращая в самый охраняемый экспонат в государственной сокровищнице.
Я двигался на автомате, подчиняясь заученным правилам, пока мозг на бешеной скорости рвал в клочья заготовленные речи. Импровизируй, Толя, импровизируй, иначе съедят.
— Ваше Императорское Величество, — я склонился в глубоком поклоне перед Марией Фёдоровной, стараясь не смотреть на ее сына. — Оказанная мне честь… она ошеломляет.
— Полно, мастер, — ее голос был по-настоящему теплым, в нем слышалось живое любопытство. — Мы с Государем не могли пропустить рождение чуда, о котором уже слагают легенды. Удивите нас.
Выпрямившись, я встретился взглядом с Александром. Он стоял чуть позади матери. Лицо его не выражало ничего, зато глаза говорили о многом. Они вскрывали, препарировали, ища суть.
Я поклонился и Государю.
— Прошу, Ваше Величество. — Мой приглашающий жест был адресован обоим. — Позвольте мне стать вашим проводником в мир, где красота рождается из расчетов.
Мой рассказ начался у парящей в воздухе маски. Мария Фёдоровна ахнула, с детским восторгом разглядывая «иллюзию». А ведь именно она дала имя моему ювелирному дому. Думаю, она более чем польщена этим.
— Колдовство!
— Лишь немного законов природы, Ваше Величество, — ответил я, но смотрел на императора. — Тех же самых законов, что управляют игрой света в алмазе.
Александр чуть прищурился, пытаясь разгадать секрет невидимых струн. Он оценил и фокус, и мысль.