Я замолчал. Пусть осознает масштаб проблемы.
— И что же вы предлагаете? — не знаю где было холоднее — на улице или в его голосе. — Привезти мастеров из Англии?
— Нет, Ваше Величество. Зачем искать за морем то, что, возможно, есть у нас под рукой? Мне нужен соавтор. Гений. Человек, для которого шестерня — это буква, а сложный станок — целая фраза. Человек, способный мыслить металлом, чувствовать его напряжение, его душу. Тот, кто сможет взять мою идею, опережающую век, и вдохнуть в нее жизнь.
Император смотрел на меня долго, изучающе. Я выдержал этот взгляд. Скрывать было нечего — я действительно не мог построить эту машину один.
Наконец, на его тонких губах промелькнула тень улыбки — не улыбка, а лишь ее призрак.
— Вы просите у меня гения, мастер, — произнес он тихо. — Забавно. Гении — товар штучный, и они редко приходят по приказу. — Он обернулся к окну всматриваясь в толпу посетителей. — Но, возможно, вам повезло. Пойдемте.
Развернувшись, он вышел из кабинета, не дожидаясь меня. На мгновение я завис, пытаясь осознать сказанное, и тут же поспешил за ним.
На лестнице мир снова хлынул на меня шумом голосов, хрустальным звоном бокалов, обрывками музыки. Я шел за ним, как лунатик, не видя лиц и не слыша слов. Что он задумал?
Толпа в зале расступилась перед ним. Люди кланялись, дамы делали глубокие книксены, но император, казалось, не замечал никого. Он шел прямо, к самому центру зала — к постаменту с парящей маской.
И там, спиной к нам, стоял седой, суровый старик в потертом простом сюртуке. Он был островком тишины и сосредоточенности посреди этого бурлящего светского моря, полностью игнорируя и блеск бриллиантов, и шепот гостей. Сцепив руки за спиной, чуть наклонив голову, он изучал мою конструкцию, пытаясь разгадать секрет ее левитации, проследить путь невидимых струн, вычислить расположение зеркал.
— Иван Петрович, — позвал старика Александр.
Старик вздрогнул и медленно, с неохотой, оторвался от созерцания. Когда он обернулся, я увидел его морщинистое лицо. Руки рабочего, с въевшейся в кожу металлической пылью. И глаза — выцветшие, усталые, но с острым, цепким зрачком, который смотрел на мир, как свежезаточенный штихель.
Увидев императора, он не выказал ни подобострастия, ни страха. Нехотя поклонился в рамках дозволенных этикетом и крякнул.
— Ваше Величество. Какими судьбами?
— За делом, Иван Петрович. За важным государственным делом, — ответил Александр. Я впервые услышал от него почти отеческие нотки. — Позвольте представить вам человека, чьи замыслы, я уверен, покажутся вам достойными вашего ума.
Сам император меня представляет — это не слишком ли?
Иван Кулибин, а это был именно он, медленно перевел взгляд с императора на меня.
Взгляд его как прикосновение точнейшего измерительного инструмента, который не замечал ни модного сюртука, ни прически, а смотрел глубже, оценивая конструкцию, ища изъяны.
Я произнес:
— Иван Петрович, за честь посчел бы…
Он не дал мне договорить. Его взгляд сперва скользнул по моим рукам — гладким, без мозолей, рукам теоретика, — а затем обвел презрением зал, полный праздных богачей. Губы скривились в горькой усмешке.
— Так вот ты какой, самобеглых колясок сочинитель, — проскрипел он. — Я твое письмишко получил. Читал. Думал, может, хоть один путный человек в столице сыскался, что о деле мыслит, а не о барышах. А ты…
Он помолчал, словно подбирая самое точное, самое обидное слово. Его взгляд остановился на парящей маске, затем снова вернулся ко мне.
— Все то же. Пыль в глаза. — Он махнул рукой в сторону моих витрин, гостей, всего моего сверкающего мира. — Вместо дельной машины — потешные огоньки да стекляшки для ворон. Пустомеля ты, парень. Прожектёр Пустозвонный.
Глава 8
Воздух в зале стал наэлектризованным, воцарившаяся тишина давила на уши. Ее можно было почти потрогать: скрипнул паркет под чьим-то сапогом, сухо шелестнул веер в руках дамы. Десятки глаз впились в меня, ожидая представления и жаждая крови. Краем глаза я поймал вытянувшееся лицо Оболенского. А где-то в толпе, не сомневался я, ухмыляется Дюваль, наслаждаясь моим публичным унижением.
Я был удивлен. Обида не зацепила мальчишку-Гришку — она прошла мимо, наткнувшись на кого-то глубоко внутри. На старика-Звягинцева. И для него эти слова прозвучали заезженным диагнозом, который он сам ставил другим десятки раз.