Прямой привод невозможен. Вывод был беспощаден. Любой, даже самый совершенный поршневой насос Кулибина, был обречен. Скомкав лист с расчетами, я швырнул его в темный угол и подошел к окну. Внизу чернел Невский. Редкие фонари выхватывали из темноты пролетающие сани. Город жил своей жизнью, не ведая о моих проблемах, и я почти физически ощутил на себе насмешливую улыбку императора. Он подсунул нам нерешаемую задачу. Чтобы сломать. Чтобы показать, чего на самом деле стоит наша гордыня. Или он так хотел «привязать» нас к его проектам?
Я налил в стакан воды. От резкого движения на дне заплясали крошечные пузырьки воздуха, рвущиеся вверх, к свободе. В голове возникла дурацкая картинка из детства: я надуваю воздушный шарик, а потом отпускаю, и он с визгливым шипением носится по комнате. Неуправляемая, бесполезная сила… зато какая мощная!
Этот детский образ зацепил.
Хорошо, Толя. В лоб не получается. А если обойти? Если я не могу генерировать нужную мощность в реальном времени, могу ли я ее… накопить заранее?
Накопить. Аккумулировать. Пружина? Нет, слишком громоздко. Гиря? Неэффективно. А если… воздух? Как в том шарике. Он ведь сжимается. Вода — нет. Закон Бойля-Мариотта. Бросившись обратно к столу, я разгладил скомканный лист и на обратной стороне начал быстро набрасывать схему.
Вот оно! Пневматический аккумулятор!
Идея оказалась до смешного простой. Я не буду создавать энергию — я буду одалживать ее у времени. Я потрачу десять минут слабой, неспешной работы двух человек, чтобы сконцентрировать всю их мощь в одном коротком, тридцатисекундном сверхмощном выбросе.
Обман? Ну уж нет. Правила пари выполнены. Хитрость. Единственный путь.
Радость от найденного решения была острой. Однако ее тут же сменила более сложная проблема — из мира людей, а не физики. Как заставить гордого, упрямого Ивана Петровича Кулибина, презирающего мои «бумажные выдумки», строить машину по чертежам какого-то «пустозвона»? Он никогда не согласится. Он будет до последнего биться над своим поршневым насосом, пока не провалит пари и не утянет меня за собой на дно.
Тяжелая голова и вкус вчерашнего отчаяния — таким я встретил утро. Ночь, проведенная в обнимку с расчетами, выпила все соки, оставив после себя лишь пустоту. Спустившись в торговый зал выжатым лимоном, я тут же попал под хмурый взгляд Варвары, уже распоряжавшейся у конторки.
— Григорий Пантелеич, на вас лица нет, — произнесла она тоном, не терпящим возражений. — Мешки под глазами — хоть картошку в них носи. Идите-ка к себе, поспите пару часов. С посетителями я денек и сама справлюсь.
Спорить с ней было бессмысленно. Да и права она. Я поплелся наверх и свалился в кровать прямо в одежде.
Проснулся после обеда, покрутился в зале, клиентов не было, зато под вечер заявился Воронцов. Войдя, он принес с собой запах мороза и смерил меня насмешливым взглядом.
— Ну и видок у тебя. Словно всю ночь с русалками на Неве хороводы водил. Хватит киснуть в четырех стенах. Пойдем, проветримся. Я покажу тебе кое-что.
Его дружеская ирония взбодрила. Я накинул сюртук и под одобрительный взгляд Варвары поплелся за Алексеем.
Через черный ход мы нырнули из парадного Невского в его темную, зловонную изнанку, мимо остывшего горна Кулибина. Мы шли по щелям между домами. Мне казалось, что можно дотянуться руками до обеих стен, над головой висел узкий клочок о неба. Воняло так, что слезились глаза. Безнадега будто въелась в стены домов, где люди перестали мечтать. Да уж, знатные виды Петербурга.
Мы остановились в тени напротив неказистой и оживленной чайной. В глаза сразу бросался диссонанс: у грязного, обледенелого крыльца останавливались слишком дорогие, ухоженные кареты, из которых, озираясь, выходили солидные господа и тут же исчезали внутри.
— Не простая чайная, — произнес я.
Воронцов одобрительно кивнул. Указав на только что подъехавшую карету, из которой вышел грузный, уверенный в себе человек в бобровой шапке, он пояснил:
— Вовремя мы. Граф Фёдор Васильевич Ростопчин. Недавно вернулся в Петербург. Умен, деятелен и люто ненавидит все новое, особенно идеи Сперанского. Считает их французской заразой.
Минуту спустя к крыльцу подошел другой человек, в мундире.