— Именем закона, отворяй!
Пришел. С опозданием. Кое-как поднявшись на ватных ногах, я отодвинул верстак. Скрип железа по камню прозвучал кощунственно громко.
На пороге, в клубах морозного пара, стоял закон и порядок в одном лице, затянутом в сальную полицейскую шинель. Тучный, обрюзгший мужик, из-под мундира которого выпирало необъятное пузо. Лицо его хранило следы вчерашней попойки, а изо рта несло перегаром, я даже невольно отшатнулся. Квартальный надзиратель.
Он переступил порог, его сапоги зачавкали в липкой луже крови. Мельком глянул на тела, как мясник на туши, и сразу перевел взгляд на то, что ему было понятно, — на разбитое окно и опрокинутую мебель. Картина в его голове сложилась мгновенно — простая, удобная, не требующая лишних умственных усилий.
— Та-а-ак, — протянул он, доставая из кармана засаленную тетрадь. — Грабеж, значит. Со смертоубийством. Что унесли?
Я посмотрел на два трупа, на темное пятно, расползающееся из-под двери комнаты Варвары. Он даже не спросил, кто я.
— Ничего не унесли, — голос прозвучал чужеродно.
— Как это ничего? — квартальный недоверчиво уставился на меня. — А чего ж тогда вломились? Погреться? Ты мне тут не темни, парень. Я на таких делах собаку съел. Говори толком, мне бумагу в Управу подавать.
Бесполезно. Перед ним была задача — заполнить графы в формуляре. Два трупа, разбитое окно — идеальный «висяк», который можно списать на разбой и спокойно положить под сукно. Он не искал правды, искал предлог, чтобы как можно скорее вернуться в теплую караулку, к прерванной партии в штосс и графинчику водки.
— Я не видел их лиц, — отрезал я, отворачиваясь.
Мой холодный тон его, кажется, задел. Он подошел ближе, и вонь перегара стала невыносимой.
— Ты это… не дерзи мне тут. Мастер, говорят… — он обвел взглядом недостроенный зал. — Деньги, видать, водятся. А где деньги, там и воры. Все сходится. Так что рассказывай, как было. А то, может, это ты их сам… того… в пьяной драке? А теперь на разбой списать хочешь?
Он смотрел на меня маленькими, заплывшими жиром глазками, и в них плескалась самодовольная уверенность человека, обладающего крошечной, но абсолютной властью. В эту секунду я его почти возненавидел. Не убийц, ворвавшихся в мой дом, а этого — представителя «закона», который своей тупостью раздражал до печенок.
Я уже открыл рот, чтобы высказать ему все, что думаю о нем и его собачьей работе, когда парадную дверь снова сотряс удар. На этот раз — не пьяный пинок, а три коротких стука костяшкой пальца.
Квартальный вздрогнул и недовольно поплелся к выходу, бормоча проклятия в адрес «непрошеных гостей». Распахнув дверь, он застыл на пороге, его красное лицо начало медленно терять цвет, приобретая сероватый оттенок.
В холл вошли трое.
От них веяло ледяным спокойствием. Двое в строгих, темно-зеленых мундирах без всякого шитья. Их сукно было подогнано безупречно. И двигались они так, будто не ходят, а просачиваются сквозь стены. Третий, шедший чуть впереди, был в штатском — безупречный черный сюртук. Его лицо цвета старого пергамента было совершенно лишено эмоций. Особая канцелярия?
Тот, что в штатском, даже не взглянул на квартального. Его холодные, выцветшие глаза сканировали зал — трупы, разбитое окно, меня. Он будто читал донесение. Старший из военных, высокий, сухощавый капитан с жесткой линией рта, шагнул вперед и остановился перед квартальным, который все еще загораживал проход.
— Капитан Воронцов, — представился офицер. — По высочайшему повелению. Далее этим делом занимаемся мы.
Квартальный что-то промычал, попытался выставить вперед свою засаленную тетрадь, как охранную грамоту.
— Ваши бумаги, — Воронцов даже не опустил взгляда, — можете оставить для отчета вашему начальству. А теперь будьте любезны освободить помещение. Вы мешаете следствию.
Последняя фраза прозвучала как приговор. Квартальный сдулся. Ссутулившись, он боком протиснулся мимо офицера и, не оглядываясь, почти бегом выскочил на улицу, в свой мир пьянства и мелких взяток.
Дверь за ним захлопнулась. Я остался один на один с этими тремя.
— Господин мастер Григорий Пантелеевич, я полагаю? — Воронцов подошел ко мне. — Нам предстоит долгий разговор. Прошу вас рассказать все с самого начала. Без утайки. Малейшая деталь может оказаться важной.
Он говорил, а я смотрел в его глаза и видел там не человека, а функцию. Механизм, запущенный волей Сперанского или, может, самого Государя. И этот механизм сейчас будет препарировать меня.
Я рассказывал. Голос звучал почти отстраненно. Слова сами складывались в сухой, протокольный отчет: шум, спуск по лестнице, тела, плач ребенка, схватка. Когда я дошел до момента с ударом, Воронцов поднял руку.