Уголки губ Сперанского дрогнули в подобии улыбки, что для него было равносильно раскатистому смеху.
— Я исходил из предположения, Ваше Величество, что если запереть в одной клетке лису и волка, они либо перегрызут друг другу глотки, либо научатся охотиться вместе. В обоих случаях мы бы узнали о них нечто весьма полезное.
— И что же мы узнали? — обернувшись от огня, спросил Александр. — Перегрызлись? Или все же охотятся вместе? Что доносят соглядатаи? Увидим мы чудо, или придется готовить казенную мастерскую для двух провинившихся гениев?
Сверившись со своим листом, хотя все цифры и факты давно отпечатались в его памяти, Сперанский продолжил сухим, констатирующим тоном:
— На чудо рассчитывать не приходится, Ваше Величество. Они действительно перегрызлись. Вместо совместной работы первую неделю они потратили на выяснение отношений: Кулибин, обуянный гордыней, пытался в одиночку строить собственный насос; Григорий же заперся с расчетами. Драгоценное время упускается.
Он добавил:
— Сейчас, по последним сведениям, они вроде бы трудятся вместе, однако и здесь нет согласия — спорят из-за каждой шестерни. А главное, они уперлись в проблему, которую не в силах решить. Технологический тупик.
— Подробнее, — потребовал Император.
— Давление, которого они пытаются достичь, попросту разрывает любой, даже самый лучший, клепаный кожаный рукав. По донесению, они испортили уже три. Без надежного напорного рукава вся их затея — пустой звук. А до срока мало времени. Боюсь, они обречены.
Отойдя от огня, Александр приблизился к огромному глобусу. Легкий толчок — и материки, страны, океаны смазались в единое пестрое пятно.
— Жаль, — произнес он наконец, в его голосе прозвучало неподдельное разочарование. — Право слово, жаль. Я почти поверил в это маленькое чудо.
Вращение глобуса он остановил одним пальцем, наугад. Палец замер на крошечной точке в океане. Остров Святой Елены.
Однако разочарование на лице императора быстро сменилось расчетливостью. Обернувшись к Сперанскому, он произнес:
— Знаете, Михаил Михайлович, в чем истинная прелесть абсолютной власти? Можно извлекать пользу даже из чужих неудач. Их проигрыш — это тоже мой успех.
Подойдя к столу, он резко задул одну из свечей, погружая часть кабинета в густую тень.
— Согласно условиям, они оба на год поступят в ваше полное распоряжение. В казенную мастерскую. Под замок. И там, без публики, без гордыни и споров, под вашим неусыпным присмотром, они, возможно, и создадут то, что не смогли создать на спор. Либо сделают то, что нужно нам. Для начала — гильоширную машину. В итоге я получу двух озлобленных и усмиренных гениев, готовых работать за казенный паек. А это, уж поверьте, куда надежнее, чем гении, окрыленные успехом и требующие наград да почестей.
Он выпрямился, давая понять, что аудиенция окончена. Сперанский, поклонившись, вышел, оставив Императора одного в полумраке его кабинета.
Вновь оказавшись у темного окна, Александр смотрел на далекие, редкие огни города, на свою замерзшую, упрямую, необъятную Империю. И хотя разум уже смирился с провалом пари, а расчет Сперанского был безупречен, где-то в глубине души все еще теплилась иррациональная надежда, что эти двое — мальчишка со стариковскими глазами и старик с душой мальчишки — все-таки смогут его удивить.
— Гордыня… — прошептал он в холодное, ничего не отражающее стекло. — Да, она губит. Уж я-то знаю.
В этот миг говорил просто человек, так и не забывший сокрушительного поражения под тем далеким декабрьским солнцем Аустерлица.
Глава 12
Воскресный день в моем новом мире неизменно начинался с бархатного перезвона колоколов. По заведенному Варварой Павловной, блюстительницей не только счетов, но и нравов, непреложному порядку работа в мастерской замирала, и вся наша «артель» — от мастеров до вертлявого мальчишки Прошки — чинно отправлялась в храм. Я и не думал спорить: во-первых, себе дороже, а во-вторых, это была единственная возможность увидеть город не из окна мастерской, а своими ногами пройтись по его гулким улицам.
Сквозь высокие окна собора на Невском пробивалось скупое, белое солнце ясного морозного дня. Его лучи били в глаза, заставляя свежевыпавший снег сверкать мириадами ледяных искр — аж до слез.
Собор поглотил нас, окутав прохладой, смолистым запахом ладана и терпким духом воска — ароматом старого камня. Под расписанным ангелами куполом раскатывались басы хора. Могучие голоса взмывали вверх, бились о стены и возвращались обратно, заставляя сам воздух дрожать и петь. Прислонившись к массивной колонне, я отстранился от происходящего.