В голове заработал механизм оценщика. Какова прочность на разрыв у этой веры? Что за химический состав у этого клея, что скрепляет воедино и безграмотного мужика, и просвещенного Императора? Убери его — и что, все рассыплется? Или просто найдут новый, с улучшенной адгезией? Взгляд на иконостас — и снова не благоговение, а холодный анализ: сусальное золото, положенное на полимент. Технология соблюдена безупречно, но без души. Добротное ремесло, а не искусство.
Что только не приходит в голову с утра пораньше.
Скользнув по пестрой толпе, мой взгляд зацепился за что-то. В боковом приделе, чуть поодаль от основной массы молящихся, в глубокой тени от колонны, стояла Элен. Она была в простом, но безукоризненно скроенном темном бархатном платье и скромной шляпке с густой вуалью. Впрочем, даже эта завеса не могла скрыть ее точеного, гордого профиля. Она не молилась. Наши взгляды пересеклись поверх голов, и на долю секунды возникло странное чувство узнавания, будто два шпиона обменялись условным сигналом. Она едва заметно склонила голову и вновь устремила взгляд на алтарь.
Когда служба подошла к концу, тишина сменилась шелестом платьев и шарканьем сотен ног — толпа хлынула к выходу, на морозный, залитый солнцем воздух. Я намеренно замешкался, пропуская вперед своих, и вышел одним из последних. Ее карета, запряженная парой вороных, поджидала чуть в стороне от общей суеты. Она ждала меня.
— Вы не молились, мастер, — произнесла она, когда я подошел. Голос, даже приглушенный вуалью, прозвучал хрустальным звоном.
— Я изучал, — честно ответил я, выдыхая облачко пара.
— И что же?
— Что вера — самый прочный из всех известных мне материалов. Не ломается, не гнется, и обработке поддается с колоссальным трудом.
Уголки ее губ, видимые сквозь вуаль, дрогнули в усмешке.
— А я сегодня наблюдала за вашим маленьким войском. У вас удивительная управляющая. Я видела, как у входа она одним взглядом усмирила двух начавших было спорить подмастерьев. Железная женщина.
— Она — мой фельдмаршал, — согласился я. — Однако фельдмаршал хорош на поле боя, а не в торговой лавке. — Я задумался. — Мне нужен другой человек. Варвара Павловна — гений порядка, но она отпугивает клиентов почище гвардейца на посту. Мне нужен тот, кто будет не отпугивать, а соблазнять. Актер. Искуситель. Человек, способный продать заключенную в камне мечту.
Элен долго молчала, глядя куда-то вдаль, на сверкающие под солнцем купола. Затем медленно повернула голову и посмотрела прямо на меня. И этот взгляд выбил воздух из легких. Долгий, странный, задумчивый, в котором и удивление, и неподдельный интерес и какая-то глубоко запрятанная, непонятная мне мысль.
Ее взгляд, будто замкнул цепь. Время раскололось на «до» и «после». На одно ослепительное мгновение исчез Григорий, семнадцатилетний юнец, подающий надежды ювелир. Растворился морозный Петербург 1808 года. Остался только я — Анатолий Звягинцев, двадцатилетний студент в пыльной аудитории геологического факультета, а напротив — моя будущая жена. Я только что сморозил какую-то ученую чушь про кристаллические решетки, отчаянно пытаясь ее впечатлить, а она смотрела на меня вот так же. С тем же удивлением, с той же глубокой, непостижимой задумчивостью, словно увидела во мне какой-то путь. Этот взгляд, отпечатавшийся в памяти, я пронес его через всю свою жизнь.
Воспоминание обожгло так резко, что я невольно вздрогнул.
— Что с вами, мастер? — Голос Элен вернул меня из небытия.
— Ничего, — я тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Просто… замерз. Так что вы думаете? Найдется в Петербурге такой человек?
Она не ответила сразу. Ее странный взгляд стал еще глубже.
— Актер… который продаст мечту… — произнесла она тихо, почти про себя. — Возможно, Григорий, вы ищете совсем не того, кого думаете.
Не сказав больше ни слова, она развернулась и села в карету. Дверца захлопнулась, и экипаж тронулся, оставив меня в полном недоумении наедине с ее загадочными словами.
Слова Элен могли бы крутиться в голове до самого вечера, но реальность в лице Кулибина, нашедшего меня после обеда, имела на этот счет свое мнение. На его морщинистом лице играла мальчишеская ухмылка.
— Ну что, счетовод, — проскрипел он. — Душу в храме облегчил? Пора и за ремесло браться. Магарыч-то за мной, помнишь?
Понятно. Отступать некуда, час расплаты настал. Ну что ж, Анатолий Звягинцев, вот он, пик твоей карьеры. Человек, привыкший к стерильным лабораториям и микронной точности, сейчас отправится в средневековье — мешать дохлую корову палкой. Блестящая траектория.