Он миновал и насос, и котел. Его целью был разорванный кожаный рукав, валявшийся на земле, как мертвая змея. Его огромная тень, отбрасываемая лунным светом, накрыла его. Постояв с минуту, он присел на корточки, поднял обрывок и долго вертел его в мозолистых руках.
Затем он молча пошел к верстаку, взял катушку тонкой медной проволоки и, вернувшись, уселся прямо на землю. И начал медленно, виток к витку, обматывать кусок кожи.
Глядя на него из темноты галереи, я видел отчаянно работающий мозг старика. Идея корсета была гениальна в своей простоте. И ошибочна. Металл по гладкой коже — проволока неминуемо соскользнет под давлением. Внешний каркас не сцеплен с основой, ему нужно трение, нужна фактура, за которую можно зацепиться. И в голове лихорадочно, обгоняя друг друга, замелькали варианты. Пенька! Липкая, просмоленная пеньковая веревка! Если сначала обмотать рукав ею, она создаст рельеф, канавки, в которые проволока ляжет, как влитая. Кожа держит воду. Пенька распределяет давление. Проволока стягивает всю конструкцию. Это же многослойная броня! Композитный материал, черт побери!
Я едва не крикнул от восторга, вовремя прикусив язык. Я видел его ошибку так же ясно, как и свою собственную час назад. Но я видел и другое: сейчас он не услышит. Раненый зверь, зализывающий раны, любое вмешательство воспримет как нападение.
Ладно, нужно обмозговать появившуюся идею.
Я тихо вернулся в кабинет, оставив старика в холодной мастерской. Одного, наедине с его гениальной, но неполной идеей. Завтра будет очень тяжелый день.
Пока я, сосредоточенно высунув язык, доводил до зеркального блеска внутреннюю поверхность нового конического наконечника, Кулибин впал в священное безумие. Одержимый идеей победить рвущиеся рукава, он работал в одиночку, по-своему, по-ремесленному. Взяв новый кожаный рукав, он принялся виток за витком обматывать его медной проволокой, создавая внешний корсет, броню.
Наблюдая за его одержимостью, я не мог не видеть фатальной ошибки. Однако я молчал. Гордость не позволила бы ему принять подсказку от меня. Он должен был сам дойти до этого. Сам удариться о стену. Мое молчание было жестокой необходимостью, а не малодушием. Тем более, я уже прикинул что и как сделать.
В самый разгар этой лихорадки, когда мир сузился до куска металла в моих руках, я и заметил в зале новых посетителей.
Сквозь стеклянную стену галереи в торговый зал легко и бесшумно вошла Элен. Она была не одна. Рядом с ней была дама лет пятидесяти, может, чуть больше. Ее я видел впервые. Строгое, темно-лиловое платье, безупречная осанка и ни единого украшения, кроме скромной камеи у ворота. Ювелир во мне одобрительно хмыкнул: вкус безупречен. Но какого дьявола их принесло сюда именно сейчас?
К ним тут же метнулась Варвара Павловна, готовая, как всегда, грудью встать на страже моего уединения. Но Элен, видимо, сказала ей нечто такое, отчего моя железная управительница удивленно вскинула бровь и отступила. Элен и ее спутница целеустремленно направились к широкой дубовой лестнице.
Я устало поплелся к двери.
— Элен, извини, но я занят, ей-богу! — произнес я, когда их силуэты появились на галерее. — У нас каждая секунда на счету!
— Я знаю, — ее голос был обманчиво спокоен. — Именно поэтому я здесь. Григорий, я привела человека, который тебе нужен.
Я проворчал:
— Мне сейчас нужен не человек, а двадцать пять часов в сутках.
— Ты искал актера, искусителя, способного продавать мечту, — продолжала она, игнорируя мое ворчание. — Я долго думала. Тебе не нужен льстивый приказчик или смазливый щеголь. Тебе нужен тот, кто сам одержим красотой. Кто сможет говорить о как… ученый.
Раздраженно вытирая руки о ветошь, перепачканную полировальной пастой, я перевел взгляд на спутницу Элен. Проницательные глаза гостьи обводили взглядом нашу мастерскую, хаос из инструментов, чертежей и деталей. Она смотрела без праздного женского любопытства, это был скорее оценивающий интерес исследователя.
— Познакомьтесь, — произнесла Элен с лукавой улыбкой, явно наслаждаясь эффектом. — Мадам Лавуазье.
На мгновение все мысли выскочили из головы. Я переспросил, потому что уши отказывались верить собственным нервным окончаниям:
— Простите… как?
Для Григория, безродного петербургского счетовода 1807 года, эта дама была просто пожилой француженкой. Но для Анатолия Звягинцева из двадцать первого века, эта фамилия была одним из столпов, на которых держалась химия. Фундамент. Это было все равно, что услышать: «Познакомьтесь, это госпожа Ньютон» или «мадам Эйнштейн». Имя из пантеона научных богов.