Он собрал свои инструменты, коротко кивнул и вышел. Три дня. Семьдесят два часа. Целая вечность.
Я вышел из комнаты. В парадном зале Воронцов уже заканчивал инструктаж. Его люди выносили тела Федота и Гаврилы, завернутые в грубую парусину. Оболенский стоял у окна, отвернувшись.
Капитан подошел ко мне.
— Мы закончили, мастер. Мои люди останутся здесь до утра, для вашей безопасности. А завтра мы продолжим. Есть ли у вас предположения, кто мог желать вашей смерти? Враги? Конкуренты?
Я посмотрел на его бесстрастное лицо. Сказать ему про Дюваля? Про Оболенского? Про свои смутные догадки о том, что охотятся за моими знаниями? Бессмысленно. Для него это будут лишь слова, домыслы. Ему нужны факты, зацепки, имена. А их у меня не было.
— Нет, капитан. У меня нет врагов, которых я бы знал в лицо.
— Что ж. Тогда мы будем их искать, — он кивнул. — И еще одно. Ваши бумаги… те, что из Гатчины… Они в сохранности?
— Да. В моей лаборатории, под замком.
— Хорошо. За ними прибудет специальный курьер.
С этими словами он развернулся и вышел, оставив в зале двух своих офицеров, которые тут же заняли посты у входа и у лестницы, превратив мой дом в настоящий охраняемый объект. Их присутствие не успокаивало.
Теперь понятно откуда они так бысто явились — это те самые люди, которых еще Прошка заметил. Их задача — обеспечить сохранность государственного проекта. Сохранность меня, как носителя этого проекта. Они — стражи машины, а не люди. Искать тех, кто убил Федота и Гаврилу, кто чуть не убил Варвару, придется мне самому.
Оболенский тоже не задержался. Ушел, сухо мотая головой.
Я поднялся наверх, в свою лабораторию. Дверь была приоткрыта. Внутри, в самом темном углу, свернувшись на охапке стружки, спала Катенька. Она всхлипывала во сне. А рядом с ней, не смыкая глаз, сидел Прошка. Он выглядел старше на десять лет. При моем появлении он вскочил.
— Барин…
— Тише. Пусть спит.
Мы вышли в коридор, прикрыв за собой дверь. Я опустился на ступеньку лестницы. Мальчишка присел рядом.
— Как она? — прошептал он, кивая вниз.
— Будет жить. Если Бог даст.
Мы помолчали. Звуки города уже просачивались в дом — далекий скрип телеги, первый крик петуха. Начинался новый день.
— Прохор, — я повернулся к нему. — Мне нужна твоя помощь.
Он поднял на меня свои красные от бессонницы глаза.
— Все, что прикажете, Григорий Пантелеич.
Я достал из кармана несколько серебряных рублей.
— Это тебе. На расходы. Слушай внимательно. — Я понизил голос до шепота. — Я сломал одному из них руку. Правую. Локоть. Это особая травма. Рано или поздно ему понадобится лекарь. Мне нужен список всех костоправов, цирюльников и знахарок в городе, к которым за последние сутки обращался человек с такой бедой. Особенно в бедных кварталах, на Песках, за Лиговкой — там, где не задают лишних вопросов.
Я пытался вбить в него всю важность этого дела.
— Слушай в кабаках, в банях, у больниц. Везде, где люди чешут языками. Ищи тех, кто слышал о «мокром деле» на Невском. Кто-то что-то видел. Кто-то что-то слышал. Рубль — на еду и разговоры. Остальное — плата за молчание. Если кто спросит, чей ты, — молчи, как могила. Твоя жизнь теперь стоит меньше, чем эти монеты. Будь тенью. Можешь нанять мальчишек-беспризорников, пусть поработают. Понял?
Эта ночь изменила и его.
— Все пронюхаю, барин, — выдохнул он. — Не сомневайтесь.
Он взял деньги, сунул их за пазуху и, не оглядываясь, скользнул вниз по лестнице. Через мгновение я услышал, как тихо скрипнула задняя дверь, ведущая во двор. Он ушел.
Я не мог просто сидеть и ждать. Нужно было что-то делать, что-то строить, подчинять себе материю, чтобы не сойти с ума от мысли, что я не могу подчинить себе судьбу. Заглянув в комнату, убедился, что Катя спит.
Вернувшись в лабораторию, я сел за свой верстак. Чертеж. План. Система. Это был единственный мир, где я снова становился хозяином. Руки сами потянулись к инструментам, к чертежам. Я строил ловушку.
Взгляд упал на катушку тончайшей клавесинной струны, которую я купил для экспериментов. Прочная. Почти невидимая в полумраке. Пальцы сами потянулись к угольку. На чистом листе бумаги, рядом с чертежом гильоширной машины, начали появляться другие линии. Схемы. Рычаги, блоки, пружины.
Эта крепость больше не будет картонной. Этот дом научится кричать и кусаться.
Я перестал различать дни. Было только два состояния: тупое, вязкое бодрствование у постели Варвары, где время измерялось сменой холодных компрессов и тихим шелестом ее дыхания, и обжигающая, ясная лихорадка в лаборатории, где оно сжималось до секунд между ударами молотка. Мир раскололся надвое, и обе его части были адом — одна была адом беспомощности, другая — адом ярости.