— Хорошо⁈ — вырвалось у меня.
Грязные сплетни — это хорошо? Во мне все кипело от возмущения. Спокойнее Толя, вот ведь возбудился.
— Да, — отрезал Воронцов. — Пусть сидят в своих трактирах и радуются. Пусть считают вас двумя неудачниками, проевшими государевы деньги. Сытый и довольный враг, Григорий, теряет бдительность. Он становится ленив и неосторожен. А вот враг напуганный, враг, который чует ваш успех, — он подобен загнанной в угол крысе. Начинает нервничать, делать глупости, бросаться на все, что движется. Подсылать людей с ломом, устраивать поджоги… Оно тебе надо?
Он в упор посмотрел на меня.
— Мой тебе совет, как человека, который немного в этом понимает: не спеши трубить о победе. Наоборот. Сделай так, чтобы до самого последнего момента все, абсолютно все, думали, что у вас ничего не выходит. Пусть ваша неудача станет для них утешительной сказкой на ночь. А ваш успех — вспышкой пламени.
Я создавал чудо техники, сидел за столом с офицером тайной канцелярии, обсуждая тактику обмана и дезинформации. Прекрасный новый мир.
Тут раздался скрипучий, пропитанный горечью голос Кулибина.
— Капитан прав, — проворчал он, впервые за вечер поднимая на меня глаза. В них все еще плескался гнев, но к нему примешивалось что-то тяжелое, выстраданное знание жизни. — Ох, как прав. Было у меня дело. Давно. Сделал я для графа Орлова самобеглую коляску. Пружинная, как часы, на сорок верст ходу без подзаводки. Чудо, а не машина. Так мне эти извозчики, ироды, пока я ее строил, трижды мастерскую поджигали. А как закончил — чертежи украли. Да что там чертежи… собаку мою, Буяна, отравили, чтоб по ночам не лаяла, когда они шастали.
Он замолчал, сжав в руке деревянную ложку.
— Сволочной народ. От них добра ждать — что от козла молока. Так что пусть уж лучше эти кровопийцы думают, что мы тут с тобой лапти плетем, чем снова какую пакость учинят.
Я переводил взгляд с Воронцова на Кулибина. Холодный, расчетливый слуга системы и гений-самоучка, битый жизнью, — что могло быть у них общего? Однако оба они, с совершенно противоположных сторон, говорили об одном и том же. О том, о чем я в своем мире чистых расчетов почти забыл: об иррациональной силе человеческой подлости.
Решение было принято. Да и выбора у меня не было. Я согласно мотнул головой. Тяжелая атмосфера за столом начала рассеиваться. Кулибин, высказавшись, будто сбросил с души камень. Он даже позволил Варваре Павловне подлить ему квасу — знак величайшего благодушия. Воронцов, умело сменив роль сурового наставника на роль светского гостя, решил закрепить перемирие.
— Кстати о слухах, — сказал он с легкой усмешкой. — Мне доносят, что у вас сегодня были и другие именитые гости. Весьма неожиданные. Говорят, сама мадам Лавуазье почтила ваш Дом своим визитом. Что привело сюда королеву химии? Неужто прослышала о каких-то ваших алхимических опытах?
Вопрос был брошен как бы невзначай, но я не обманулся: это была проверка, насколько я готов делиться информацией. Я вкратце пересказал ему идею с продавцом, закончив мыслью, что мне отчаянно не хватает нужного человека в торговый зал.
— Я бы и сама справилась, — поджала губы Варвара Павловна. В ее голосе прозвучала обида, но за уязвленной гордостью была тревога.
Я улыбнулся ей так тепло, как только мог.
— Варвара Павловна, голубушка, да я ни на секунду в вас не сомневаюсь. Вы — мой тыл и моя крепость. Ваше дело — управлять этим домом, вести счета, командовать и следить за порядком. Вы — фельдмаршал. А фельдмаршалам не пристало расшаркиваться перед каждым кошельком, зашедшим с улицы. Для этого нужен другой человек. Человек для… театра.
— Театра? — недоуменно переспросил Воронцов.
— Именно. Наш салон — это сцена. А продажа драгоценностей — спектакль. И мне нужен главный режиссер, а не приказчик. Вот я и поделился этой мыслью с мадемуазель Элен. А у нее… весьма своеобразное чувство юмора. Она и предложила эту кандидатуру.
Отложив вилку, Воронцов недоуменно поднял бровь и уставился на меня.
— Постойте. Я правильно понял? Вдова великого Лавуазье, одна из ученейших женщин Европы, — будет стоять у вас за прилавком? Григорий, это… очень странно.
Даже Кулибин, оторвавшись от своей каши, с любопытством посмотрел в мою сторону и проворчал:
— Вот оно что… ученую француженку уже привадил. Скоро тут у нас не мастерская будет, а пансион благородных девиц. Лишь бы не работать.