— Я и сам пока не до конца понимаю, — честно признался я. — Но мысль в этом есть. Элен сказала, что мне нужен не тот, кто говорит о красоте, а тот, кто ее понимает. Мадам Лавуазье — ученый. Представьте, Алексей Кириллович! Приходит к нам княгиня Белосельская. А мадам Лавуазье ей не про «каратность» рассказывает, а про то, что синий цвет ее сапфира — это титан и железо, попавшие в кристалл миллионы лет назад! Это же не торговля, это путешествие вглубь земли! Да любая светская дама умрет от восторга, чтобы потом на балу блеснуть такими знаниями!
Воронцов долго молчал. Его ум аналитика, очевидно, оценивал стратегический потенциал идеи.
— Лавуазье… — произнес он наконец. — Это доступ в научные круги Европы. Это репутация, которую не смогут очернить никакие Дювали. Хитро, Григорий, очень хитро. Правда, наслышан я о ее непростом характере…
Он посмотрел на меня с лукавой усмешкой. Вот то, что будет не легко с этой француженкой, я понимал, нутром чуял.
— Что ж, план хорош. Мадемуазель Элен оказала тебе неоценимую услугу. На твоем месте я бы подумал, как ее отблагодарить. И не деньгами — ее ими не удивишь. А чем-то… особенным. Ты ведь ювелир. Подарок от души, сделанный твоими руками… Это жест. А она, уж поверь, жесты понимает.
Ужин подходил к концу. Воронцов поднялся.
— Что ж, господа, не смею вас более отвлекать. У вас впереди две решающие ночи. Григорий, помни о моем совете. Тише воды, ниже травы.
Он галантно подошел к Варваре Павловне и поцеловал ей руку. Мой слух, натренированный звуком резца по металлу, уловил его тихий шепот, не предназначенный для меня:
— Надеюсь, когда вся эта суета закончится, вы позволите мне сопроводить вас как-нибудь на прогулку в Летний сад, Варвара Павловна?
Легкий румянец тронул щеки моей железной управительницы.
— Я подумаю, Алексей Кириллович, — так же тихо ответила она.
Воронцов ушел. Кулибин, уже полностью погруженный в новые идеи, тоже поднялся — снова в своей стихии, ворчливый, деятельный, полный энергии.
— Ты, счетовод, завтра весь день ной, что все пропало, — проворчал он на прощание, направляясь в мастерскую. — Стенай, рви на себе волосы, можешь даже слезу пустить для правдоподобия. А я пока твоим клапаном займусь. И чтобы слухи о нашем фиаско до самого Зимнего дошли!
Он ушел. До окончания срока оставалось два дня.
Ночь. Кулибин, забрав чертеж моего клапана и бутыль квасу, ушел к себе «думать думу» — верный знак, что до утра его никто не увидит. Варвара Павловна, за строгим лицом скрывая беспокойство, удалилась в конторку, справляясь со стрессом привычным манером: проверкой счетов.
В пустом, залитом холодным, призрачным лунным светом торговом зале тишина казалась неестественной и оглушающей. После дневного грохота и яростных споров она давила на уши. Медленно пройдясь вдоль витрин, я всматривался в свое смутное отражение в темном стекле: там, в глубине, стоял незнакомый мне мальчишка в странной одежде.
У галереи, на грубом, неотбеленном льне, лежал мутный, испещренный трещинами уральский изумруд — гадкий утенок, от которого отказались бы все ювелиры города. Рядом — мой эскиз колье, превращавший его недостатки в уникальный, созданный природой узор. В соседней витрине покоились два почти одинаковых перстня. Один, сделанный по всем канонам петербургских мастеров, тускло поблескивал — мертвый, тяжелый, дорогой кусок металла. Другой, мой, с измененной, математически рассчитанной огранкой и облегченной оправой, будто дышал, ловил каждый случайный лунный луч и взрывался холодным внутренним огнем.
Все это — мое детище. Мой мир, манифест. Но после разговора с Воронцовым и Кулибиным, это казалось наивной игрой из другой жизни.
Поднявшись в кабинет, я наконец оказался дома. Запахи кислот, масел, сургуча и остывшего металла. Идеальный порядок на верстаке, где каждый инструмент знал свое место. Уставшие руки просили привычной, тонкой, осмысленной работы. Эскиз маски-барса лежал на столе, но сейчас на это не было ни сил, ни времени.
В углу стола мой взгляд зацепился за несколько запыленных холщовых мешочков. «Мусор». Неликвид, который я за бесценок выкупил у Боттома. То, что он презрительно назвал «хламом». Большую часть я уже разобрал. Остались только эти камни, к которым я не прикасался с момента покупки. Их час настал.
Развязав самый большой мешок, я осторожно высыпал его содержимое на сортировочный лоток из темного бархата. Тусклая, невзрачная груда камней: мутные аквамарины, похожие на осколки бутылочного стекла; слишком темные, почти черные аметисты; турмалины с внутренними трещинами, напоминающие колотый лед. Я запустил в них руки. Это была как медитация. Мозг, измученный насосами и интригами, отдыхал, а кончики пальцев, обладающие собственной памятью, делали свое дело, отделяя безнадежное от того, что еще можно спасти.