И вдруг пальцы затаились, наткнувшись среди серых булыжников на несколько мелких кристаллов с необычно острыми, режущими гранями. Я выудил их из общей кучи. Сквозь налипшую грязь пробивался яркий, сочный, травянисто-зеленый цвет. Я поднес их к свече. Протер один о ветошь. Идеальная кубическая форма. Яркий, почти алмазный блеск, в котором пламя свечи рассыпалось на сотни радужных искр.
Демантоиды. Да ладно!
Уральские зеленые гранаты. В моем веке они ценились выше многих бриллиантов за свою редкость и невероятную игру света — дисперсию выше, чем у алмаза. А здесь, в 1808 году, их почти не знали, считая разновидностью хризолита, камнем второго сорта. А Боттом, старый лис, видимо, счел их слишком мелкими и отбраковал. Глупцы. Сидели на сокровище и не видели его.
Я перебирал их, как ребенок, который нашел горсть изумрудных леденцов. Их внутренний огонь согревал мне пальцы. И тут среди них мой взгляд выцепил один, самый крупный камень. Непрозрачный, в форме гладкого кабошона, он был не похож на остальные. Его цвет был необычным, желтовато-зеленым, как у недозрелого крыжовника. Он таил в себе шелковистое, матовое свечение, будто внутри клубился туман.
Взяв лупу, я поднес камень к пламени. И застыл с открытым ртом.
Усталость, насос, интриги — все ушло, испарилось. Внутри камня, точно по центру, пролегала тончайшая, идеально ровная, серебристая полоска света. Она была будто нарисованной, она была живой. Я медленно поворачивал камень, и лучик, не распадаясь и не меняя формы, плавно скользил по его выпуклой поверхности — как зрачок хищника, следящего за добычей.
Эффект «кошачьего глаза». Разновидность хризоберилла.
Я откинулся на спинку стула. По спине пробежали мурашки. Я держал в руках сокровище — редкое, уникальное. Идеальный «глаз» такого размера и чистоты — находка, которая случается раз в жизни. Он был живой. Загадочный. С характером.
Я знал, что сделаю из этого камня. На лице появилась улыбка.
И знал, кому я его подарю.
Глава 16
Ночь после находки «кошачьего глаза» я провел без сна. Запершись на засов в своей лаборатории, я смотрел, как на задворках сознания отступают и насос, и пари, и сам Император. Все съеживалось, тускнело, уступив место маленькому, светящемуся изнутри камню, который лежал передо мной на черном бархате. В нем, ловившем дрожащий свет огарка, жил характер. В нем таилась загадка. Живая, переливающаяся серебристая полоска скользила по гладкой поверхности, точно зрачок хищника, наблюдающего из темноты. Идеальный камень для Элен.
Подарок. Слова Воронцова о «жесте» прочно впились в память. Простой безделушкой ее не удивить — женщина, наверняка видевшая все сокровища Петербурга, ждала иного. Ей нужно было нечто, говорящее об уме, а не о богатстве.
И тут мой разум, нырнув в заваленные хламом архивы памяти, вытащил на свет Божий неожиданный образ. Всплыли пыльные лекции по истории ювелирного искусства, перед глазами встала Франция кануна Революции, эпоха агонии аристократии Людовика XVI. Тогда, на грани банкротства, когда земля уходила из-под ног, а титулы переставали быть гарантией богатства, родилось удивительное искусство обмана — украшения-трансформеры — «Bijoux à transformation». Одно-единственное пышное колье, надетое на бал у короля, на следующий день при помощи скрытых замков и винтов разбиралось на пару серег, скромную брошь и браслет. Разорившаяся маркиза, распродавшая половину имений, могла каждый день создавать иллюзию нового гарнитура, пуская пыль в глаза кредиторам и завистливым подругам. Ювелирное искусство? Нет, это была стратегия выживания. Театр одного актера. Блестящая ложь. В XXI веке это бы назвали «многофункциональностью» и продавали втридорога как образец прагматизма.
И именно в этот миг у меня сложилась в голове идея. Словно в сложном замке провернулся единственно верный ключ. Я не повторю эту идею, а выверну ее наизнанку. Их трансформеры разбирались на части. Мой — будет меняться, оставаясь единым целым. Не разборный, а динамический. Украшение-хамелеон.
Пальцы сами потянулись к угольку, и я, забыв обо всем, принялся лихорадочно набрасывать эскиз. В основе — перстень. Относительно массивный, в моем новом «варварском» стиле. В центре — тот самый «кошачий глаз», закрепленный на невидимой оси, способный вращаться. А вокруг него — сложнейшая подвижная система из десятков крошечных, взаимосвязанных «перьев», похожих на лепестки диковинного цветка. Каждое перо — двустороннее: одна сторона из вороненой стали, покрытая тончайшим слоем черной, почти поглощающей свет эмали; другая — из полированной платины, усыпанная мельчайшей алмазной крошкой, «паве», что вспыхнет мириадами искр при малейшем движении. При этом будет люфт, который будет изображать «подрагивание» перьев, оживляя украшение.