— Ну, с Богом, — проворчал Кулибин, допивая чай и тяжело поднимаясь из-за стола. — Пойду в комедианты записываться. Жаль, денег за это не платят.
Моей же задачей было сыграть карикатуру на самого себя — мелочного, придирчивого теоретика-чистюлю, для которого чистота механизма важнее его работы. От этой роли меня мутило, правда выбора не было.
Выждав с полчаса в своем кабинете, для вида перебирая бумаги, я спустился во двор. Пора. Вокруг кипела обычная уличная жизнь: скрипели полозья, надрывался разносчик. И все же спиной я чувствовал чужие взгляды. Может, вон тот прохожий, что слишком уж долго изучает вывеску напротив? Или тень, мелькнувшая в окне доходного дома через дорогу? Неважно. Зрители заняли свои места.
Кулибин как раз возился с предохранительным клапаном, с видимым удовольствием смазывая его какой-то густой, темной дрянью из горшка. Лучшего повода для ссоры и придумать было нельзя. Едкий запах ворвани ударил в нос еще на подходе.
— Иван Петрович! — гаркнул я так, чтобы слышали и за воротами. Мой голос дрожал от «праведного» гнева, в который я вложил всю свою злость на этот спектакль. — Что вы творите⁈ Это же ворвань! Китовый жир, от которого во дворе дышать нечем! От него же вся медь позеленеет! — мой голос с непривычки перескочил на фальцет, — Окислится! Варварство! Вы портите точнейший механизм!
Кулибин медленно выпрямился. Усы старика подрагивали от сдерживаемого смеха — он явно наслаждался моментом. Роль свою он играл блестяще.
— Ах ты, неженка! — взревел он и с отмашкой швырнул на землю промасленную тряпку. Жирные брызги полетели во все стороны. — А чем мне его мазать было⁈ Твоим французским одеколоном⁈ Ворвань — она жирная, ход мягкий дает, ржаветь не даст! А что пахнет — так это дело рабочее, не фиалки нюхаем! Ты бы еще велел мне его бархатом протереть, счетовод!
На шум из мастерской выскочили Степан и Илья. На их лицах отразился неподдельный ужас. Непосвященные в наш план, они стали лучшей декорацией для этого спектакля.
— Иван Петрович! Григорий Пантелеич! Да что ж вы как дети малые! — запричитал Степа, бросаясь между нами, пытаясь предотвратить возможную драку. — Негоже так! Дело-то общее!
— Да пошел он к лешему со своим делом! — орал Кулибин, входя в раж. — У него все на бумажке гладко, а как до железа дойдет — так то одно не так, то другое! Ноги моей здесь больше не будет! Уеду в свой Нижний, от греха подальше! С вами каши не сваришь!
Солдаты Ефимыча, курившие у крыльца, с живейшим интересом наблюдали за представлением. Я краем уха уловил, как один из них, Лука, шепнул другому: «Ставлю рубль на старого. Глотка у него луженая».
Мой верный оруженосец Прошка с ужасом следил за нашей перепалкой. Услышав про отъезд Кулибина, мальчишка сорвался с места и в панике бросился в дом, к единственному человеку, который мог остановить эту катастрофу, — к Варваре Павловне. Его страх был убедительнее любой актерской игры.
Спектакль шел по плану.
Через полчаса, когда страсти якобы улеглись, из ворот выскользнул Прошка. Шмыгая носом и вытирая глаза грязным кулаком, он опрометью бросился в соседнюю булочную — наше главное «информационное агентство». Расчет был верным: через час весь квартал будет знать, что «у Саламандры дела табак, баре переругались вконец из-за какой-то вонючей смазки, и скоро всех выгонят на улицу».
Этот цирк мы повторили еще дважды. Днем я устроил новый скандал, обвинив Кулибина в том, что он неправильно проковал рычаг и тот стал слишком тяжелым. В ответ Кулибин обозвал меня «очкастым кротом» и пригрозил засунуть мои чертежи прямиком в печку. Каждый раз наши мастера честно пытались нас примирить. И каждый раз Прошка, искренне веря в наш раздор, мчался с последними новостями в булочную. Подкармливали его там что ли за сплетни.
Когда сумерки окончательно поглотили город, наш маленький театр закрыл занавес. За ужином в малой столовой нас было четверо — я, Кулибин, Варвара Павловна и Катенька, которая уже почти оправилась от пережитого ужаса и теперь тихо возилась со своей деревянной куклой у камина. На чистой льняной скатерти дымилась гречневая каша с жареным луком и грибами, в глиняной миске белела квашеная капуста, темнела краюха ржаного хлеба — простые, сытные блюда, от которых шел густой запах
Я поймал себя на мысли, что мы были похожи на сообщников после блестяще проведенной операции. А где-то на кухне ужинали Степан, Илья и остальные, все еще уверенные в нашем раздоре.
Отхлебнув квасу из большой оловянной кружки, Кулибин смахнул крошки с бороды и с хитрым прищуром посмотрел на меня.