— Но, — я поднял палец, перехватывая инициативу, — будет у меня к вам одно дело. Одно-единственное. Такое, что вам ночами спать не даст, пока не сделаете. А пока — отдыхайте. Сил набирайтесь. Хозяин.
Последнее слово я произнес с едва заметным нажимом, вложив в него всю доступную мне иронию. Он ее уловил. Впервые за долгое время по его суровому лицу скользнула мальчишеская ухмылка. Он протянул мне свою огромную лапу.
— По рукам, счетовод. Готовь свою задачку. А я пока твой сарай под себя перестрою.
Договор был заключен.
И тут же старик преобразился. Его поза, взгляд, манера держаться — все изменилось. Секунду назад он был стариком-упрямцем, теперь же стал полноправным хозяином. Не сказав больше ни слова, он развернулся и, заложив руки за спину по-барски, начал свой первый обход владений. Придирчиво осмотрел кузню, с силой пнул ногой наковальню, проверяя, хорошо ли та закреплена, подергал цепь на подъемном механизме. Его взгляд уже не был гостевым — он прикидывал, что здесь нужно переделать, что выбросить к чертям, а что — довести до ума.
Проводив его взглядом, я побрел к себе в кабинет. На плечи легла тяжелая задача. Теперь мне нужно было набросать чертежи гильоширной машины. Мне предстояло создать для этого старого медведя такую берлогу из расчетов, схем и инженерных вызовов, из которой ему самому не захочется вылезать. Сконструировать головоломку, интеллектуальную приманку, способную удержать его гений в нужных мне рамках. Я сел за стол, разложил чистые листы и обмакнул в чернильницу перо. Что ж, Иван Петрович, вы хотели задачу? Вы ее получите.
Пока я, затворившись в кабинете, выстраивал из линий и цифр интеллектуальную западню для Кулибина, жизнь в «Саламандре», зажила собственной непредвиденной жизнью. И дирижером этого странного оркестра стала женщина, чьего появления здесь я не представил бы даже в самом лихорадочном бреду, — мадам Лавуазье. Вдова великого химика, изгнанная из своего парижского научного рая, нашла в моем доме что-то большее, чем просто способ убить время.
Она не стала моей приказчицей. Само это слово по отношению к ней звучало бы пошлостью. Вместо этого она превратилась в «ученого консультанта», как гласила бы вывеска в моем веке. Вскоре ее визиты сделались регулярными. Обычно она появлялась после полудня, принося с собой морозную свежесть Невского и неуловимый аромат парижских салонов. Да и посетителей обычно с утра не было — баре любили отоспаться. Тихая, строгая, в неизменном темном платье, она не вмешивалась в грохот мастерской и не отвлекала меня от расчетов. Ее царством стал торговый зал, в этом царстве она начала творить свою элегантную революцию.
Варвара Павловна, поначалу встретившая гостью с настороженным, почтительным холодком, очень быстро смекнула, какой козырной туз свалился ей в руки. Моя железная управительница была гением порядка, однако откровенно страдала от необходимости вести пустые, выматывающие светские беседы с жеманными графинями. Она блестяще составляла договоры и выбивала долги одним взглядом, зато совершенно терялась, когда нужно было продавать мечту. Эту роль, с изяществом великой актрисы, взяла на себя мадам Лавуазье. И это было удивительно. Я наслышан был о ее скверном характере.
Сквозь стеклянную стену галереи внизу передо мной разыгрывался завораживающий спектакль. Вот в салон, шурша шелками, вплывает очередная стареющая княгиня, увешанная бриллиантами, как рождественская елка. Цель ее визита до смешного проста — убить скучный час, поглазеть на диковинки, о которых гудит весь город, и, возможно, заказать очередную бессмысленную безделушку. Навстречу ей с вежливым выражением лица выдвигалась Варвара Павловна, а лицо княгини тут же скучнело в предчувствии унылого разговора о ценах и каратах. Но в этот момент из тени кресла у камина, где она просматривала свежую газету, поднималась мадам Лавуазье.
— Княгиня, простите мне мою дерзость, — ее голос, лишенный манерной сладости, заставлял даму обернуться. — Я слышала, вас интересует этот камень. Позвольте дилетанту поделиться с вами мыслью, которая, быть может, покажется вам забавной.
Она брала сам мутный, невзрачный кристалл и подносила его к высокому окну, впуская в его глубину скупой зимний свет.
— В Париже, в Королевской академии, мой покойный муж доказал, что самый чистый алмаз и уголь, которым топят ваши камины, — по сути, одно и то же. Представляете, княгиня? Роскошь и грязь — близнецы. Вся разница в порядке. В том, как природа выстроила невидимые частицы под чудовищным гнетом земли в те незапамятные времена, когда твердь земная только обретала свой облик.