Разговоры о войне со Швецией просачивались в дом со всех сторон. Она шла где-то там, далеко, в заснеженных лесах Финляндии, однако ее холодное дыхание ощущалось и здесь: в подорожавшем свинце, в тревожных лицах купцов, в том, как напряженно ловили мои ветераны каждое слово о передвижении войск. А я строил свою маленькую империю, и грохот имперских пушек был для меня фоном. Порой, отрываясь от чертежей, я понимал, что этот дом на Невском становится мне тесен. В воображении уже рисовался отдельный кабинет, «салон», где можно было бы принимать не просто клиентов, а людей дела — того же Воронцова, генерала Громова. Поставить там в центре на постаменте нечто особенное, не на продажу, а как символ… Но я тут же одергивал себя. Какой, к лешему, салон? Каждый раз я спотыкался об эту простую истину: я здесь мещанин, ремесленник. Они приходят ко мне в лавку, однако никогда не переступят порог моей гостиной. Я все время забывал свое место в этом мире.
Однажды, вернувшись в кабинет, я застал Кулибина у своего стола. Он с нескрываемым презрением разглядывал эскизы императорской авторучки.
— И вот на эту-то чепуху ты столько времени убил? — проскрипел он. — Малахит, золото… финтифлюшки. Тьфу. — Его мозолистый палец ощупывал чертеж фидера. — А вот эта штуковина… хитрая. Дышит, значит. Это ты сам додумался, счетовод?
— Сам, Иван Петрович, сам. Это законы природы.
— Физика — она в голове, а не в книжке, — проворчал он. — Идея-то путная. Полезная. А исполнение твое… богатое, да бестолковое.
С этими словами он развернулся и ушел к себе. Я пожал плечами и вернулся к работе.
В следующие дни из его флигеля доносились непривычные звуки, и Прошка, носивший ему обед, докладывал, что старик заперся и что-то мастерит, бормоча под нос ругательства и почти не притрагиваясь к еде. Я, впрочем, был слишком поглощен работой, чтобы обращать на это внимание. Мой мир сузился до чертежей.
И вот, поздним вечером, когда за окном выла метель, а в доме стояла тишина, дверь моего кабинета тихо скрипнула. На пороге стоял Кулибин. Под глазами у него залегли тени, но в них плясали хитрые, мальчишеские огоньки.
Он подошел и положил на мои чертежи длинный предмет из вороненой стали. Утилитарный, грубый, лишенный всякого изящества. Инструмент.
Что это? Ручка?
Я взял ее в руку. Ее приятная, деловитая тяжесть наполнила ладонь. Под открученным колпачком оказалось простое стальное перо. Конструкция была до смешного простой и гениальной: вместо моего сложного поршня — эластичный мешочек из бычьей кожи и стальная пластина-рычаг. Нажал, опустил в чернила, отпустил. Ручка с тихим, сытым вздохом втянула в себя жидкость.
Я провел линию — идеально ровную, сочную, непрерывную — и вывел несколько формул. Перо не скрипело, оно пело, скользя по бумаге.
Я медленно поднял глаза на Кулибина. Он стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной с лукавым прищуром.
Я, гений-попаданец, вооруженный знаниями XXI века, потратил кучу времени и задействовал двух своих лучших мастеров для создания уникального шедевра. Этот же старый черт, самоучка из дремучего XVIII века, в одиночку, за три дня, из куска стали и обрезка кожи собрал вещь, которая была лучше. Проще. Надежнее. Дешевле.
Какой там подарок. Это была неприкрытая демонстрация силы, чудовищной, пугающей производственной мощи одного-единственного человека. Он не копировал мою идею. Он взял ее за основу, вышвырнул всю ювелирную составляющую и оставил только функцию.
Я улыбнулся. Уж я-то, дитя XXI века прекрасно осознавал открывшиеся перспективы.
Глава 19
Мое творение для Императрицы — скрипка Страдивари, вещь, созданная восхищать. Эта же ручка — надежный, простой, вечный топор, созданный рубить.
В тот же день я с почти физическим отвращением сгреб со стола гусиные перья и швырнул их в камин. Их агония в огне принесла мне мстительное удовлетворение. Прощайте, капризные, скребущие монстры, вечно норовящие поставить кляксу на самом чистом расчете. Прощай, средневековье.
Перо Кулибина стало продолжением моей мысли, убрав эту проклятую, бесящую задержку между идеей и ее воплощением на бумаге. Запершись в кабинете, я отгородился от всего мира. Теперь он сузился до шагов Варвары Павловны в коридоре да далекого, сердитого грохота из флигеля, где Кулибин с яростью первопроходца обустраивал свою берлогу. А я, впервые за долгое время, оказался дома в своем мире.
Работа над гильоширной машиной из нудной повинности превратилась в пьянящий, одержимый полет. Перо летело, оставляя за собой ровный, сочный след. Я мог чертить часами, не отрываясь, чтобы окунуть кончик в чернильницу. Мысль, больше не спотыкаясь об этот дурацкий ритуал, не теряла темп. Я упивался этим потоком, ощущением абсолютной власти над линией и цифрой.