Она повернула голову и посмотрела на меня своими огромными, серьезными глазами.
— Спасибо, — прошептала она.
Я не нашел, что ответить. Просто махнул гривой и вышел из комнаты.
Вернувшись в лабораторию, я снова сел за верстак
Дверь в мою контору распахнулась без стука. В комнату вошел Оболенский, неся с собой запах дорогих сигар. Он был без пудры, и его кожа казалась серой и пергаментной. Уголки губ были опущены, а во взгляде плескалась усталость. Бойня в моем доме оставила шрам и на его репутации.
Он молча прошел к столу и тяжело опустился в кресло. Я отложил чертежи.
— Ничего, — бросил он, глядя в стену. — Пусто. Твой капитан Воронцов и его ищейки перерыли весь город. Нашли двух пьяных дезертиров с похожим ножом и после недели допросов отпустили. Они ищут призраков. Убийцы словно в воздухе растворились.
Он достал из кармана золотой портсигар, щелкнул крышкой, но, не взяв папиросы, захлопнул его и бросил на стол.
— Моих людей похоронили вчера. Тихо. Без почестей. Это удар по мне, Григорий. Плевок в лицо. Они думают, что я не смогу защитить даже тех, кто носит мою ливрею.
Он поднял на меня тяжелый взгляд.
— Я пришлю еще двоих. Лучших. Они будут жить здесь, в доме. Станут твоей тенью.
Я дождался, пока он выговорится, и только потом, глядя ему прямо в глаза, едва заметно повел головой из стороны в сторону.
— Нет.
Он удивленно вскинул бровь.
— Ты в своем уме? После того, что случилось?
— Вполне. Ваши люди — гвардейцы. Прекрасные солдаты. Они умеют стоять на посту и умирать с честью. Я видел. — Я сделал паузу. — Но мне нужны глаза во дворе и на улице. Уши в трактирах. Мне нужны волки, а не парадные псы. Люди, которые сольются с толпой и будут верны мне, а своему полковому командиру.
Оболенский застыл.
— Ты… — он начал было, но осекся.
Я знал, что он хотел сказать. Что я неблагодарный щенок. Но он не сказал. Скривив губы в горькой усмешке, он откинулся на спинку кресла. Он уступил. Но он не был бы Оболенским, если бы не попытался превратить свое поражение в новый ход.
— Что ж… воля твоя, — процедил он. — Хочешь играть в свои игры — играй. Но где ты, мастер, найдешь таких… волков?
Он смотрел на меня с циничным любопытством.
— Я думал спросить у вас совета, ваше сиятельство. Вы знаете этот город лучше меня.
Лесть была грубой, зато она сработала. Уголки его губ дрогнули. Он снова был в роли наставника.
— Ищи в трактирах у Измайловских казарм, — сказал он, входя в роль. — Там прозябают десятки отставных унтеров и вахмистров. Герои былых сражений. Люди, которые двадцать пять лет своей жизни отдали Империи, а взамен получили дырку от бублика. Они истосковались по делу. По командиру, который будет их уважать. — Он сделал паузу. — За верность, горячую похлебку и пару рублей в месяц, они тебе любую глотку перегрызут. Только выбирай тех, кто еще не совсем спился. Смотри в глаза. Если ясные и не бегают — значит, человек еще не конченый.
Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.
— Что ж, дерзай, набирай свою личную гвардию, — бросил он уже у двери. — Только смотри, чтобы эти твои «волки» не перегрызли глотку сперва тебе самому.
Дверь за ним захлопнулась.
На следующий день, оставив Варвару и Катю под присмотром Ильи и Степана, я отправился на охоту. Я сменил свой добротный сюртук на простую куртку из грубого сукна и вышел из дома через заднюю дверь.
Трактир «Старый гренадер» был именно таким, каким я его себе представлял. В нем стояла вонь дешевой водки, въедливого дыма махорки и чего-то еще — застарелого пота и прокисших щей. За грубыми столами сидели тени прошлого.
Я сел в углу, заказал кружку пива и стал ждать. Прошел час, другой. Я уже начал думать, что совет Оболенского был злой шуткой.
И тут я заметил любопытного персонажа. Он сидел один, спиной к стене — привычка солдата. Седой, подтянутый, с прямой, как палка, спиной. На щеке — старый, белый шрам от сабельного удара. Он не пил водку. Перед ним стояла кружка кваса, и он медленно, с достоинством, ел кусок черного хлеба с солью. Но главное — глаза. Спокойные, ясные, чуть усталые. Взгляд человека, который видел слишком много, чтобы суетиться.
Я подошел к его столу.
— Разрешите присесть?
Он медленно поднял на меня глаза. Оценил мою простую одежду, руки в мозолях. Не признал во мне барина.
— Садись, коли места другого нет.
Я сел напротив.
— Вы под Аустерлицем были.
— Был, — коротко ответил он.
— Мне нужны люди, — сказал я прямо. — Люди, которые умеют не только пить водку.
Он отложил хлеб и посмотрел на меня в упор.