Сладкое, почти болезненное предвкушение прокатилось по нервам. Вот она берет его; ее тонкие пальцы касаются металла. Она поворачивает камень — и на ее лице сперва недоумение, а затем восторг.
Плеснув в медный таз ледяной воды, я с наслаждением опустил в нее лицо, смывая усталость и пыль последних дней. Переоделся в лучший сюртук. С шейным платком пришлось повозиться: нужно было завязать его не так вычурно, как требовал этикет, но и не совсем по-ремесленному. Сердце стучало неровно, как молот в неумелых руках подмастерья. Семнадцатилетнее тело мальчишки бунтовало, предвкушая встречу, а старик внутри иронично хмыкал: «И чего разволновался, дурень? Как в первый раз».
Шкатулка находилась во внутреннем кармане сюртука. Я был уже на полпути к двери, когда из полумрака коридора навстречу шагнула тень.
— Собрался на подвиги, Саламандра?
Воронцов. Капитан как всегда возник бесшумно, будто материализовался из воздуха. На нем была простая дорожная шинель, но под ней угадывался парадный мундир.
— Алексей Кириллович? — растерялся я. — Я… собирался отлучиться ненадолго. По делу.
Его взгляд скользнул по мне.
— Дело благое. Но подождет. Я как раз за тобой. Поехали, развеемся. Есть место, где наливают лучший в городе кофе и не задают лишних вопросов. Да и мне отдохнуть от бумаг не мешает.
Желания ехать куда-то еще не было ни малейшего, однако спорить с Воронцовым — затея безнадежная. С досадой буркнув что-то невразумительное про вредных капитанов, я натянул тяжелый тулуп. Воронцов тихо посмеивался.
Сани неслись по вечернему Невскому, залитому огнями фонарей и витрин. Воронцов нарушил молчание первым:
— Ну что, как твой старик? Не съел еще тебя с потрохами?
— Работает, — пожал я плечами. — Заперся у себя и что-то мастерит. Никог не пускает.
— Еще бы, — хмыкнул Воронцов. — Тайну хранит.
Он вынул несколько сложенных вдвое листов бумаги и протянул их мне.
— На, полюбуйся на своего гения. Из Мануфактур-коллегии прислали, на согласование.
В тусклом свете уличного фонаря я пробежал глазами строки. «Прошение… на получение привилегии… на самопишущее перо упрощенной конструкции…». Так вот оно что. Старый лис. Пока я витал в облаках высокого искусства, он занимался делом. Дойдя до графы «изобретатели», я удивленно вскинул брови. Там, выведенные каллиграфическим почерком, стояли два имени: «механик Иван Петрович Кулибин и мастер ювелир Григорий Пантелеевич, прозванный Саламандра».
Мой взгляд медленно поднялся на Воронцова.
— Он… вписал меня?
— А ты сомневался? — Капитан усмехнулся. — Старик твой хоть и ворчун, но не подлец. Он прекрасно понимает, что без твоей идеи он бы не додумался до итогового решения. Он взял твою «душу» и облек ее в простое и надежное «тело». Честный дележ. По-моему, у вас складывается неплохой союз.
Откинувшись на спинку сиденья, я смотрел на проносящиеся за окном огни. Душу затопило неожиданное тепло. Этот жест старика говорил больше любой его ворчливой тирады. Он вписал мое имя — публично, перед государевыми чиновниками, признал меня равным. Соавтором.
— Кстати, о союзах, — Воронцов сменил тему. — Как дела у мадам Лавуазье? Прижилась?
— Более чем, — признался я. — Она превратила мой торговый зал в филиал Парижской академии. Княгини теперь едут к нам не за бриллиантами, а за научными лекциями о них.
— Вот и славно, — кивнул он. — Значит, все идет по плану.
Не знаю по какому плану все идет, меня отвлекло то, что я узнал знакомый переулок, в который въехали наши сани. Мы остановились у высокого, глухого особняка без вывески.
— Кофе здесь и впрямь отменный, — бросил Воронцов, спрыгивая.
Швейцар в темной ливрее беззвучно открыл тяжелую дверь. Сегодня здесь было тихо и почти безлюдно, без громкой музыки и шумных компаний. В большом зале у камина сидело всего несколько человек, ведущих тихую беседу. Нас встретила сама хозяйка в простом домашнем платье из темно-зеленого бархата, она походила на хозяйку старинного замка. Волосы были собраны в простой узел. Эта строгость подчеркивала безупречность ее черт.
— Капитан. Григорий, — Элен улыбнулась нам, в ее голосе прозвучали теплые нотки. — Рада вас видеть.
Глава 20
Мы прошли вглубь зала, где у жарко пылающего камина были расставлены глубокие кресла. Воздух здесь был иным, нежели в прошлый мой визит: показная суета уступила место рабочей тишине. Пахло крепким кофе, сандаловым деревом и воском — запахи кабинета, а не салона для утех.
Экономным, лишенным всякой театральности жестом Элен указала нам на кресла. В этой домашней, почти аскетичной простоте чувствовалось больше власти, чем в блеске всех придворных бриллиантов. С видимым облегчением, словно офицер, наконец снявший тесный кирасирский панцирь, Воронцов опустился в глубокое кожаное кресло. Я последовал его примеру, и обволакивающее тепло огня тут же принялось выгонять из костей въевшийся уличный холод.