— А теперь обратно, — мой голос вывел ее из оцепенения.
Рука ее заметно дрогнула, когда она снова коснулась камня. Поворот против часовой стрелки. Тот же сухой, уверенный щелчок.
И снова — гипнотическое, бесшумное движение. Чернота отступила, и перстень взорвался холодным, колючим светом. Сотни алмазных осколков поймали отблески пламени, превратив ее палец в сгусток ледяного огня, в осколок замерзшей звезды. Сияющая, торжественная вещь, достойная императорского бала.
Она опустила руку и долго смотрела на меня. В ее глазах плескалось смятение.
— Дневная и Ночная птица, — сказал я, отвечая на ее безмолвный вопрос. — Две души в одном теле.
Констатация факта. Мое донесение, написанное на языке шестеренок, было доставлено и прочитано. Я не льстил, а показывал, что вижу ее насквозь: и холодную светскую львицу, и хозяйку теневого мира. Что принимаю обе ее ипостаси и, более того, — восхищаюсь ими.
Элен медленно, с почти благоговейной осторожностью, сняла перстень. Положила его на ладонь и долго смотрела, как он переливается в свете огня. Затем ее взгляд поднялся на меня. Лед в ее глазах треснул, обнажив ошеломленную, ранимую уязвимость. Та самая трещинка в идеальном кристалле, которую видит только мастер. Она смотрела на человека, который понял ее двойную игру, принял ее, восхитился ею и воплотил в металле. Перстень стал ключом.
Она не произнесла ни слова. Поднявшись, она медленным, почти ритуальным движением снова надела перстень на палец. Затем властно и просто, не допуская сомнений, протянула мне руку. Я вложил свою ладонь в ее. Ее пальцы сомкнулись на моих — уверенный, цепкий захват партнера, проверяющего надежность инструмента.
— Пойдемте, — сказала она. — Ужин остынет.
Она повела меня из зала в свои личные покои. Здесь показная роскошь салона уступила место строгой элегантности. На столике у окна, в хрустальной вазе стояла одна-единственная, невероятная для морозного Петербурга, цветущая черная орхидея. Комната была точным слепком своей хозяйки. Несмотря на то, что я здесь уже был, сегодня я увидел комнату немного под другим углом.
Ужин подали без слуг. На небольшом столе у камина уже стояли два прибора, простое блюдо с запеченной птицей, сыр и бутылка темного, почти черного вина. Мы ели в молчании. Треском поленьев аккомпанировал нашему ужину.
— Саламандра, вы создали мне оружие, — вдруг заявила девушка, когда мы остались с бокалами вина у огня. Она повертела перстень на пальце, и черная эмаль хищно блеснула в свете пламени. — А что вы будете делать со своим? Ваш насос — такое же оружие.
— Я просто выиграл пари, — ответил я, глядя, как огонь играет в темной глубине ее бокала.
— Не притворяйтесь, — усмехнулась она. — Вы не из тех, кто играет в игры ради забавы. Вы бросили вызов, и теперь тот кто посчитал себя оскорбленным захочет вас сожрать. Сытин, Ростопчин… Это люди, считающие себя истинными хозяевами страны. Для них вы — выскочка, угроза их миру. Что дальше? Будете строить насосы для всей Империи, пока вас не прирежут в темном переулке?
Ее вопрос ударил точно, вскрывая самую суть. Доверится ей?
— Я бы хотел строить заводы, — сказал я, и слова, которые я так долго держал в себе, наконец обрели голос. — Не один насос. Тысячи. Массовое производство. Хронометры для флота. Стандартизированное оружие для армии. Станки, которые изменят эту страну. Я бы много чего хотел изменить, но я всего лишь ювелир.
— Еще недавно вы ходили в подмастерьях, теперь же — мастер, обладатель патента, особого расположения как вдовствующей императрицы, так и самого императора. А еще Сперанский вам явно благоволит, судя по тому, что я знаю.
— Все меняется, — я пожал плечами, — сегодня я в милости, а завтра нет.
— А война? Вас не пугает, что война не даст вашим творениям обрести жизнь. Ведь вместо того, чтобы делать такое, — он вытянула руку, вновь любуясь перстнем, — вас заставляют делать насосы.
— Война. — Произнес я задумчиво. — Все говорят о гении Бонапарта. О его тактике. Чушь. Его настоящая сила — в его артиллерии, в его инженерах. В точности. А мы до сих пор воюем числом и храбростью. Пушечным мясом. Я бы хотел дать русскому солдату инструмент, который сделает его одного равным десятерым. Вот мое настоящее дело. А насос… насос — всего лишь демонстрация.