А потом ее крик разорвал тишину дома — животный, первобытный вой раненой волчицы, полный ярости и детского неверия. Вой существа, у которого на глазах отнимали самое дорогое.
— Помогите! Сюда! Стража!
Срываясь на истерические рыдания, она вскочила, пытаясь зажать мои раны руками, но кровь текла сквозь ее пальцы, заливая шелк простыней, ее руки.
Я слышал ее крик как будто издалека, сквозь толщу воды. Сознание угасало, сворачиваясь в узкий, темнеющий туннель. В ушах нарастал шум. За дверью послышались топот ног, испуганные крики слуг. Мир за пределами комнаты ожил, но для меня он уже умирал.
Последняя мысль, как укол, пронзила угасающий разум.
Невозможно. Ее дом. Ее крепость. Самое защищенное место в Петербурге. Никто не мог войти. Ее дом охраняла не только стража, но и репутация тех, кто сюда заходил.
Предательство?
Свет окончательно померк. Я умирал на руках у женщины, в самом безопасном месте на земле.
Глава 21
Гатчинский дворец, февраль 1808 года.
В звенящей, промерзшей до самого сердца тишине Гатчинского парка, под высоким, бессильным солнцем, снег под копытами хрустел так оглушительно, будто трескалось само мироздание. Любой звук здесь обретал вес и плотность. По нетронутому снежному савану тянулись длинные синие тени от голых, обледенелых деревьев, вычерчивая причудливый, застывший узор. Чистый, колкий воздух обжигал легкие, заставляя кровь бежать быстрее — единственное, что в этом царстве ледяного покоя напоминало о жизни.
Великая княжна Екатерина Павловна сидела в седле так, словно родилась в нем. Спина — натянутая струна, подбородок чуть вздернут, а поводья вороного английского скакуна в руках, облаченных в тонкие перчатки из оленьей кожи, казались продолжением ее воли. Каждый мускул ее тела выражал нетерпеливую, сдерживаемую силу, как у породистой борзой перед охотой.
На полкорпуса позади держался граф Фёдор Васильевич Ростопчин. Поза верного вассала, поза царедворца. Его неподвижное, высеченное из камня лицо с мертвенной бледностью, которую не мог одолеть даже лютый мороз, не выражало ничего. Однако в холодных, внимательных глазах шла непрерывная работа: он взвешивал каждое слово и движение своей спутницы. Эта прогулка была важной частью игры, которую он вел много лет — с того самого дня, как новый император указал ему на дверь.
Они выехали на длинную, прямую аллею, в конце которой темнел строгий силуэт любимого дворца ее отца. Остановив лошадь, Екатерина натянула поводья.
— И здесь запустение, — ее голос прозвучал с металлическом скрипом. — При отце такого не было. Каждый куст был на счету. Садовники дрожали над каждой веткой.
Ростопчин мысленно кивнул.
— Ваш покойный батюшка, Ваше Высочество, понимал, что Империя — это порядок. Во всем. От гвардейского смотра до дворцового парка. Ныне же в моде иные веяния. — Позволив себе поравняться с ней, он смотрел, как его гнедой мерин фыркнул, выпуская густое облако пара. — Окна в Европу надобно прорубать топором, Ваше Высочество, а не распахивать настежь, как в парижском борделе, впуская сквозняки и заразу. Боюсь, как бы не выстудило всю Россию до самого основания.
Ее пальцы в перчатке стиснули поводья. Она была согласна с графом.
— Мой брат слушает не тех, кого должно. Он окружил себя мечтателями и законниками, что мнят себя вершителями судеб. Они вбили ему в голову глупости. Они забыли, что Россия держится на воле одного, а не на болтовне многих.
В ее голосе прорвалась двойная горечь: и дочери монарха, оскорбленной политикой брата, и женщины, чью судьбу этот брат решал, подготавливая для очередного династического брака. Ростопчин уловил эту ноту и тут же нажал на нее.
— Государь увлекся игрой в республику, забыв о долге самодержца. Ваш отец, да упокоит Господь его душу, был другим. Он умел ценить верность. — Ростопчин выдержал паузу, его голос наполнился скорбью. — И умел карать предательство. Ныне же предатели, запятнавшие себя его кровью, вершат дела в Зимнем дворце.
Екатерина резко повернула к нему голову, ее темные глаза полыхнули холодным огнем.
— Вы говорите о себе, граф.
— Я говорю о всех, кто остался верен его памяти. Тех, кто был ему предан до конца, отстранили первыми. Моя верность покойному Государю стала моим преступлением в глазах его убийц. Я ведь потому и оказался в опале, что не умел кланяться заговору графа Палена.
Он смотрел на нее взглядом преданного солдата, несправедливо изгнанного со службы. И она поверила. Или, вернее, выбрала поверить, потому что его слова стали тем самым бальзамом для ее уязвленной гордости. Он разделял ее судьбу. Он — ее, такой же изгнанник, как и она в собственном доме.