Они молча тронули лошадей, двигаясь шагом по аллее. Скрип снега, фырканье лошадей, тишина. Их объединяла прочная связь — общая обида, общие враги, общее прошлое.
— Россия больна, — нарушила она молчание. — И лечить ее надобно железом, а не микстурами.
Ростопчин склонил голову, скрывая торжествующую улыбку. Первый рубеж был взят. Теперь можно переходить от общих слов к конкретным именам, к той самой занозе, что раздражала их обоих.
— Болезнь эта пускает метастазы, — подхватил он. — Она проявляется во всем. В ослаблении армии, в унизительном мире с корсиканским выскочкой… Но хуже всего, Ваше Высочество, когда эта зараза проникает в самое сердце. Когда она унижает величие вашего рода.
Снова выдержав паузу, чтобы она вдумалась в его слова. Он не торопился, наслаждаясь моментом: тем, как он, опальный граф, изгнанный из власти, здесь, в этом заснеженном парке, плетет паутину, в центре которой будет сидеть она.
— Простите мне мою дерзость, но я не могу молчать. В вас, и только в вас, течет истинная кровь Великого Петра и вашей великой бабки. Кровь самодержцев, строителей, а не мечтателей. Брат ваш, при всех его душевных качествах, унаследовал любовь к красивым словам. Он забыл, что Романовы призваны править, а не философствовать.
Его слова были чистейшим ядом, обернутым в бархат преданности. За лестью скрывалось большее: он вручал ей знамя, напоминал о праве. Глядя в ее загоревшиеся глаза, Ростопчин уже видел в них отблеск будущей короны. Он, верный солдат старой, сильной России, обретал своего истинного монарха. Оставалось лишь указать на врагов, мешающих взойти на престол.
— Болезнь всегда имеет имя, — пробормотала она. — И мы оба его знаем. Этот… «новоявленный чудотворец» с Невского.
Ростопчин мысленно кивнул. Она сама назвала его, сама вынесла на свет, и теперь он мог говорить свободно, не опасаясь показаться навязчивым. Она не в первый раз упоминала свое недовольство этим Саламандрой.
— Имя этому недугу, Ваше Высочество, — безродный мещанин, которому ныне благоволит вся императорская фамилия.
При этих словах лицо Екатерины будто покрылось тонкой ледяной коркой — подлинное превращение, а не маска светского безразличия. Живая, дышащая плоть на ее скулах окаменела, кожа натянулась, а в глубине темных глаз погас последний отблеск зимнего солнца. Глядя на сверкающий снег, она видела сквозь него лицо брата, озаренное тем самым восторгом, который так ненавидела.
— Пока он был забавой матушки, — проговорила она медленно, чеканя каждое слово, — я могла это терпеть. Вдовствующая императрица вольна иметь свои причуды. Механическая блоха, ученый кот… теперь вот говорящий ювелир. Но это была ее личная причуда, не более. Забавная диковинка для Гатчинского уединения.
Резко повернув голову, она впилась в Ростопчина взглядом так, что тот невольно выпрямился в седле.
— Но его взял под опеку мой брат! Государь! Император! Вы же знаете, что он приставил к этому выскочке личную охрану? Гвардейцев! Охрану, как к члену императорской фамилии! Вчера в салоне у Кочубеевой только об этом и говорили. Все смеются за спиной, граф! Смеются над ним, а значит, и над всеми нами!
Голос ее стал ниже.
— Вы понимаете, что это значит? Меня, свою родную сестру, он без тени сомнения готовит отдать замуж за какого-нибудь австрийского уродца, чтобы укрепить шаткий союз! Я для него — разменная монета, которую можно пожертвовать ради сомнительной выгоды. А этот… этот мещанин… для него — государственное достояние! В него вкладывают деньги, ему оказывают почести, его берегут!
Она замолчала, тяжело дыша. С ресниц сорвались две злые, тут же замерзающие на морозе слезинки, вспыхнув и погаснув. Резким, нетерпеливым движением перчатки она смахнула их.
Ростопчин не шевелился, впитывая каждое слово. Вот оно. Не государство. Личное. Гораздо лучше. Он ждал, позволяя ее гневу достичь точки кипения. Она не впервой возмущается, а Ростопчин готов внимать. И не только внимать. Он ее обрадует.
— Он унижает меня, Фёдор Васильевич, — выдохнула она. — Он показывает всему свету, что безродный мастеровой для него ценнее, чем сестра крови императорской. Я говорила об этом… но никто не смеет перечить Государю. Все лишь кланяются и улыбаются его причудам. Я не хочу это терпеть.
Растопчин сдержал ухмылку. Теперь его задача — направить этот гнев в нужное русло, облечь мелкую женскую месть в благородные одежды защиты престола.