— Скрутить их разом?
— Наподобие жгута, неплохо. Но он будет эластичен, он предаст тебя при первой же нагрузке. Мы пойдем иным путем: заставим геометрию работать на нас.
Припой плавился, серебро схватывалось. Отрезок к отрезку, под строгим углом. Сначала треугольник. К нему еще один, выводя плоскость в объем. И еще. На столе, вырастая из пустоты и тонких линий, поднималась странная ажурная конструкция — тетраэдр. Самая жесткая и бескомпромиссная фигура во Вселенной.
Прошка следил за манипуляциями, высунув кончик языка от напряжения. Я строил пространственную ферму — скелет, который через восемьдесят лет прославит Гюстава Эйфеля в Париже. Применять принципы будущего для решения задач прошлого — в этом есть особая, извращенная прелесть.
Когда конструкция — ажурная «балка» длиной в ладонь — остыла, я водрузил ее на две деревянные чурки, импровизируя мост. Выглядело сооружение хрупким, почти невесомым, готовым рассыпаться от чиха.
— Твой выход, ученик. Ломай.
Прошка недоверчиво покосился на серебряное кружево.
— Григорий Пантелеич, так я ж ее мизинцем раздавлю. Жалко трудов-то.
— Дави. Жалость оставь для барышень. Это эксперимент.
Он осторожно ткнул пальцем в середину «моста». Серебро даже не дрогнуло. Нажим усилился — конструкция стояла насмерть, игнорируя давление.
— Дави всей ладонью! Навались, не жалей! — подначил я, наблюдая за его растерянностью.
Мальчишка, засопев, навалился на хрупкую с виду вещь всем весом своего тщедушного тела. Лицо пошло красными пятнами, костяшки побелели от натуги. Тем не менее ажурная ферма выдержала. Она распределяла нагрузку по невидимым силовым линиям, передавая давление от ребра к ребру, и оставалась непоколебимой, как скала.
— Не гнется! — выдохнул он, отступая и тряся ушибленной ладонью. — Как так-то? Это ж та самая проволока, мягкая!
— Это геометрия. Форма побеждает материю. Одна соломинка ломается, сотня соломинок, сложенных в правильный узор, держат крышу собора.
Взяв конструкцию, я повертел ее на свету. Она была прекрасна в своей лаконичной наготе.
— Такой станет диадема для Ее Высочества, — задумчиво произнес я, обращаясь скорее к саламандре на трости, чем к мальчику. — С виду — пена морская, хаос, случайные брызги. А внутри — вот такой жесткий каркас. «Стальной» хребет, скрытый от глаз.
Прошка потрогал серебряную ферму еще раз, теперь уже с уважением.
— Хитро… — протянул он. — Это как… как Катька, дочка Варвары Павловны.
Я поперхнулся остывшим кофе.
— Катька? Поясни.
— Ну да. С виду — тихоня, бантики, кукла фарфоровая, только на полку ставь. А попробуй у нее кубик отбери — так ущипнет, что синяк неделю сходит. И ведь не заплачет, только зыркнет исподлобья, как волчонок. Крепкая она.
Рассмеявшись, я одобрительно хмыкнул:
— Зришь в корень, Прохор. Твоя аналогия точна. Наша заказчица тоже… с виду нежнейший саксонский фарфор, а внутри — кремень, о который можно высечь искру. И диадема ей нужна под стать характеру.
Работа закипела с новой силой. Карандаш заскользил по бумаге, рождая эскиз. Никаких классических кокошников, к которым привык чопорный двор. Здесь будет гребень волны, застывший за мгновение до удара о скалу. Хаотичное переплетение линий, брызги бриллиантов, тяжелые капли аквамаринов. Но под этим художественным беспорядком я тщательно прорисовывал ту самую жесткую ферму, которую мы только что испытали на прочность.
— Григорий Пантелеич, — подал голос Прошка, заглядывая через плечо. — А почему именно волна?
— Потому что это Волга, друг мой. Река, на берегах которой ей предстоит жить. Волга течет, куда пожелает сама, и сносит все преграды на своем пути.
Я добавил штриховки, углубляя тени.
— Только чего-то не хватает. Характера. Цвета. Волга ведь дама капризная.
— То синяя, то серая, — подхватил мысль подмастерье. — А на закате, когда мы с мамкой на Неву ходили… река розовая была. Густая. И светилась изнутри, будто там фонарь зажгли.
Я посмотрел на него с нескрываемым удивлением. Надо же, а у пацана глаз художника.
— Розовая? И светилась?
— Ага. Солнце в воду падает, и она горит.
В голове родилась идея. Опалесценция. Эффект Тиндаля. Рассеивание света коллоидными частицами. Фокус физики, который красит небо в голубой, а закат — в багряный. Вот оно.
Ручка со стуком упала на стол.
— Прохор, ты гений, хоть и мелкий. Нам нужна живая вода.
Резко поднявшись, я направился к шкафу с реактивами. Моя «химическая кухня» выглядела скромно для двадцать первого века, но для наглядного урока местной публике ее хватало с лихвой.