Прошка смотрел на эскиз как на список святых мощей. Его детское воображение видело эту магию воплощенной в металле.
— А не протечет? — голос ученика звучал практично, спуская с небес на землю. — Если она головой тряхнет? Она ж может небось.
— Исключено. Мы запечатаем вход так, что даже атом не проскочит. Это слово можешь не запоминать. Рано еще. Я запаяю его, превратив сосуд в монолит.
Чертежи удерживали нас в плену до самого обеда. Я объяснял Прошке принципы преломления, чертил векторы лучей, показывал узлы крепления этих хрупких ампул в нашей жесткой ферме — они должны парить в воздухе, ловя каждый фотон, но при этом держаться мертво. Мальчик слушал, кивал, задавал вопросы, от которых иной раз ставил бы в тупик профессора академии. Он учился деконструировать реальность, видеть мир как набор деталей, подлежащих пересборке.
К полудню эскиз обрел итоговый вид. На ватмане жила диадема, пугающе переменчивая. Вещь, которой не существовало аналогов ни в этом веке, ни, пожалуй, в следующем. Откинувшись на спинку стула, я позволил себе помассировать ноющую от напряжения спину. Осталось позднее сделать «веер».
— Ну что, коллега Прохор, — я подмигнул ученику, откладывая инструмент. — Поздравляю. Кажется, мы только что изобрели новый вид ювелирного искусства. Жидкие камни.
Прошка сиял, как начищенный самовар. Он ощущал себя соучастником великого таинства, посвященным в орден творцов.
— А можно… можно я сам попробую золото растворить? — робко, с замиранием сердца спросил он. — Ну, когда будем делать по-настоящему?
— Допущу, — пообещал я. — Но исключительно под моим надзором. Кислота — дама капризная, ошибок не прощает. А сейчас — марш мыть руки. Живот подвело так, что урчание слышно на улице, да и Варвара нас со свету сживет, если мы пропустим обед.
Я поднялся, разминая затекшие ноги и опираясь на трость. Я вдруг вспомнил обещание. Награда за его триумф с починкой «Лиры».
— Кстати, — бросил я весело, уже направляясь к двери. — Иван, поди, извелся в ожидании. Ты ведь грезил прокатиться на козлах? Самое время. Погода — чудо.
Улыбка на лице Прошки вдруг погасла. Он опустил голову, пряча взгляд. Плечи его поникли, словно на них опустилась невидимая плита.
Что-то было не так, категорически не так.
Эйфория от удачного эксперимента схлынула. Радость от гениальной догадки с коллоидным золотом растворилась в воздухе. Остался только ссутулившийся над мальчишка.
Подойдя ближе, я навис над учеником.
— Прохор. Докладывай. Передумал? Испугался норовистых коней?
Короткий отрицательный кивок, взгляд уперт в столешницу.
— Не хочу я, — буркнул он, словно через силу. — Ни лошадей, ни пряников. Ничего не надо.
— Это еще с какой стати? Ты готов был душу продать за вожжи, а сегодня воротишь нос?
— Не до того мне, Григорий Пантелеич.
В тоне его звучала такая взрослая, беспросветная тоска, что мне стало не по себе.
Придвинув стул, я опустился напротив, ловя его взгляд.
— Посмотри на меня, — моя ладонь накрыла его руку, останавливая нервную моторику.
Голова поднялась неохотно. В глазах стояли слезы, удерживаемые остатками мальчишеской гордости.
— Мы же доверяем друг другу, Прохор. Мы делаем одно дело, делим один успех. А в таком деле не играют в молчанку. Случилось что — выкладывай. Сломал инструмент? Потерял камень?
— Хуже, — выдохнул он, и губы его задрожали. — Мамка…
— Что с ней? Заболела?
Шмыгнув носом, он не выдержал. Плотину прорвало. Он разрыдался горько, навзрыд, размазывая соленую влагу по щекам. Я не перебивал. Просто сидел рядом, слушая, как рваное дыхание рвет тишину мастерской. А внутри меня просыпалось что-то темное и тяжелое.
Когда рыдания перешли в судорожную икоту, я молча подвинул ему стакан с чистой водой.
— Пей. И говори. Четко и по порядку.
Сделав жадный глоток, он заговорил. Сбивчиво, глотая окончания, но картина вырисовывалась уже понятная.
— Я вчера… к ней бегал. В дом к князю Оболенскому. Поздравить хотел, гостинец отнес. Думал, обрадую, расскажу, как мы с вами «Лиру» оживили… А она… она плачет.
Он снова шмыгнул носом, вытирая лицо ладонью.
— Она ж вольная, Григорий Пантелеич! Не крепостная! По найму пошла, кухаркой, чтоб денег скопить. А князь… он ее не отпускает.
— Поясни, — нахмурился я. — Контракт истек?
— Да какой там контракт… Он сказал, что она ему должна. Много должна. Вроде как… сервиз она разбила. Дорогой, фарфоровый, с золотыми вензелями. А она не била! Я знаю! Она у меня аккуратная, она пылинки сдувает! Это лакей, Митька кривой, поднос уронил, когда пьяный в стельку был. А князь на нее повесил. На всех, кто был, орал, но на нее — больше всех. На кухарку-то.