Гениальная пощечина, завернутая в бархат светского этикета. Намек на финансовую несостоятельность («пришлю крепостных», «покрою издержки») для такого гордеца и мота, как Оболенский, страшнее каторги. Отказ означал бы публичное признание себя нищим самодуром, не способным содержать штат. Смех в салонах Петербурга — худшее из наказаний. Жаль только, что сам Оболенский может воспринять это все как мою прямую вовлеченность в интригу против него лично. Но не прикажешь же княгине менять текст.
Демонстрация письма — знак особого доверия: меня делали соучастником казни.
— Это… убийственно, Ваше Сиятельство. — Я вернул лист с поклоном. — Он не посмеет отказать.
— Разделяю ваше мнение. — Холодная улыбка коснулась ее губ.
Сургуч запечатал конверт, приняв оттиск личной печати.
— Передайте ему. Лично. И уточните, что ответ я жду к ужину. Не люблю, когда мои просьбы повисают в воздухе. — Передала она служке.
Внезапно створки дверей разошлись, пропуская управляющего с бархатным свертком в руках.
— Ваше Сиятельство. Нашли.
Бархат опал, открывая старую серебряную фибулу. Потускневшую и примитивную на фоне здешней роскоши. Артефакт, с которого началась моя экспансия в этом веке. Мой первый заказ, счастливый билет.
Князь небрежно махнул рукой:
— Забирайте, мастер. Договор есть договор. Оболенский отдал ее, прикрываясь вашим именем, но для меня это хлам. Вам же — память. Пусть принесет удачу в работе над печатью.
Слово, данное старику-заказчику, сдержано. Круг замкнулся.
— Благодарю вас. Искренне. Вы дали мне больше, чем просто работу.
— Мы дали вам возможность творить, — отозвался князь.
И тут произошло неслыханное.
Кряхтя, Николай Борисович поднялся во весь рост. Следом встала княгиня.
— Мы проводим вас, мастер. До дверей залы.
Шок — единственное подходящее слово. Вельможи уровня «столпов империи» не провожают ремесленников; обычно хватает небрежного жеста лакею. Личный эскорт до дверей — грубейшее нарушение этикета, доступное лишь тем, кто этот этикет создает. Грохот падения устоев был слышен, кажется, даже замершим у стен слугам.
Мы шли к выходу втроем. Я, мещанин, попаданец с тростью в руке, шагал в одном ряду с владельцами половины России. Это аванс. Огромный кредит доверия. Меня возносили на пьедестал, чтобы потом спросить по всей строгости. Чем выше взлет, тем больнее падение.
У высоких белых створок князь остановился, протягивая руку:
— Жду эскизов, Саламандра. Не разочаруйте. Я хочу видеть, как лев скалит зубы.
— Не разочарую, Ваше Сиятельство. — Его ладонь была холодной. — Лев будет рычать.
— А я жду вестей о кухарке, — добавила княгиня, подставляя пальцы для поцелуя. — Талант мальчика нужно беречь.
— Он будет счастлив, княгиня.
Лакеи распахнули двери. Я шагнул в анфиладу, спиной чувствуя внимательные взгляды четы Юсуповых.
Обратный путь прошел как в тумане. Мраморная лестница, почтительный швейцар, сырой воздух набережной. Иван, ожидавший у кареты, выдохнул с облегчением, завидев меня живым и невредимым.
Забравшись в экипаж, я бережно прижал к груди фибулу.
Колеса застучали по мостовой. Откинувшись на спинку, я прикрыл глаза. Губы сами собой растянулись в улыбку.
Операция прошла чище, чем я рассчитывал. Гештальт с дядей Оболенского закрыт.
— Домой, Ваня! Домой! — прошептал я.
Глава 6
На следующий день Лука положил на стол стопку корреспонденции. Счета, приглашения, прошения — обычная рутина. Большинство сразу отправляю Варваре. Но один конверт выделялся. Поверх привычной рутины Лука водрузил конверт, требующий особого внимания. Плотная веленевая бумага, размашистый почерк и гербовая печать Оболенских, вдавленная в красный воск с яростью, способной проломить столешницу.
Князь Оболенский. Мой «первый благодетель» соизволил напомнить о себе.
Лезвие ножа поддело печать и на свет появился единственный лист.
'Григорий!
Смею выразить крайнее недоумение. Получив послание от ее сиятельства княгини Юсуповой, я, разумеется, удовлетворил столь незначительную просьбу дамы. Женщина, о которой вы так пеклись, вольна идти на все четыре стороны. Долг ей прощен, хотя Всевышний свидетель — она того не заслуживает.
Тем не менее, разочарование мое безгранично. В памяти свеж тот день, когда вы, жалкий юноша, стояли передо мной в лавке пьяницы Поликарпова. Разглядев искру, я дал вам кров, я ввел вас в свет. И такова плата? Действуя за моей спиной, вы натравливаете на меня моих же друзей, выставляя мелочным скрягой. Переманиваете слуг, будто я неспособен содержать собственный дом.