— Будет вам деталировка. — Я подвинул к ним папку со схемами узлов. — Здесь всё. Будут вопросы — не стесняйтесь, лучше переспросить, чем запороть заготовку. Главное — точность.
Степан принял папку бережно, как священное писание.
— Не извольте беспокоиться. Исполним в лучшем виде. Сдать заказ надо когда?
— Как всегда — вчера, — усмехнулся я. — Недели две есть. Приступайте.
За мастерами закрылась дверь. Оставшись в одиночестве, я позволил себе расслабиться.
Груз ответственности стал легче. Я больше не один в поле воин. Есть команда. Люди, которым можно доверить «железо», оставив себе самое вкусное. Я сделал набросок печати Юсуповых.
Чистый лист лег передо мной, приглашая к танцу. Я нырнул в формулы с головой. Цифры выстраивались в стройные ряды, описывая поведение закаленной стали, предсказывая будущее механизма.
Реальность сжалась до размеров листа бумаги.
В такие моменты, когда забываешь о физиологии вроде еды и сна, мозг разгоняется до проектной мощности. Ты перестаешь быть ремесленником, превращаясь в архитектора реальности, упорядочивающего хаос.
Время утратило линейность. Солнце за окном сменилось сумерками, затем темнотой. Появление Прошки, зажегшего свечи и оставившего поднос с чаем, прошло по разряду галлюцинаций — я его даже не зафиксировал.
Где-то в недрах дома пробили часы. Полночь.
Я потер воспаленные глаза, разминая затекшую шею. На столе лежала готовая схема. Это сработает. Без вариантов.
Откинувшись на спинку кресла, я смотрел на пляшущее пламя свечи. Усталость навалилась приятной тяжестью. Моя вахта окончена. Завтра расчеты перейдут к мастерам, и металл начнет обретать плоть.
В этот момент пришло ощущение абсолютной, пьянящей свободы. Политика, интриги, светская шелуха — все осталось где-то за бортом. Здесь, склонившись над верстаком, я был всемогущ. Я мог заставить сталь гнуться по моей воле.
На следующий день, ровно в полдень, с пунктуальностью исправного хронометра, в дверь постучали. Лука, сияя как новый рубль, доложил:
— Господин Оболенский пожаловали-с. Старый барин.
Настал тот самый момент, ради которого стоило терпеть грязь интриг.
Дядя князя переступил порог. Чисто выбрит, сюртук отчищен, в руках — новая трость.
— Мастер Григорий… — начал он, комкая в руках шляпу. — Я получил ваше приглашение.
Обойдясь без светских прелюдий, я выдвинул ящик стола и извлек бархатный сверток. Небольшой, но для этого человека он превосходил золотой запас Империи.
Бархат лег на столешницу.
— Ваше.
Старик окаменел. Рука потянулась к ткани, дрожа мелкой, старческой дрожью. Он коснулся материи, проверяя реальность на ощупь, и медленно развернул сверток.
На темном фоне тускло блеснуло серебро. Фибула. Та самая вещь, починкой которой я начал свой путь наверх из грязной каморки. Та самая, которую его племянник спустил за карточным столом.
Горло старика исторгло сдавленный звук. Дрожащие пальцы вцепились в серебро, прижимая находку к груди, словно спасательный круг.
— Господи… — прошептал он. — Вернулась. Память рода…
Он открыл глаза, и в его взгляде читалась такая концентрация благодарности, что мне стало не по себе. Нимб святого мне жал.
— Григорий Пантелеич… Вы… вы кудесник. Как? Юсупов… он же дракон! Как вы смогли вырвать у него добычу?
— Драконы тоже любят блестящее, — усмехнулся я. — Предложил ему выгодный размен. Не беспокойтесь, сделка чистая.
Старик рванул ко мне, перехватил мою ладонь обеими руками и принялся трясти.
— Я ваш должник навеки! Просите что хотите!
— Считайте, мы в расчете. — Я мягко высвободил руку. — Ваша фибула когда-то не дала мне умереть с голоду. Теперь я вернул долг. Простое уравнение. Равновесие.
— Благородство… истинное благородство! — бормотал он, сияя. — Сейчас таких людей уже не делают.
От этой сцены, достойной плохой оперетты, становилось неловко. Я чувствовал себя мошенником, которого по ошибке награждают орденом. Старику не обязательно знать, что возвращение реликвии — банальное стечение обстоятельств, которым я воспользовался.
— Идите, сударь. И берегите ее. Держите подальше от вашего родственника, он падок на чужое.
— Уж я-то сберегу! В тайник! Ни одна душа не увидит!
Он ушел, прижимая сверток к сердцу, счастливый, как ребенок в Рождество. Глядя на закрывшуюся дверь, я ощутил странное удовлетворение. Долг списан.
Я вернулся к столу, намереваясь добить механику печати. Настроение ползло вверх — казалось, черная полоса пройдена, и теперь механизм судьбы заработает как по маслу.