Папка оттягивала руки свинцовой тяжестью.
— Поручить проверку министрам я не могу — круговая порука. Мне нужен взгляд извне, человека, который скажет, может ли плавильная печь «случайно» потерять пуд золота. Реально ли извлечь столько изумрудов из такой породы.
— Вы предлагаете мне… проверить сведения Горного департамента? — От перспективы по спине пробежал холодок. Это уже не романтические прогулки под луной, это объявление войны системе, где крутятся миллионы.
— Мне нужно независимое мнение. Строго конфиденциально. Вы — частное лицо, работающее с документами. Ваша задача — отделить правду от лжи, технологию от махинаций. Указать на невозможные потери. Сперанский рекомендовал почему-то именно вас.
Прощай, спокойная жизнь. Влезть в карман горным начальникам — самый верный способ сократить свою биографию. Но отказать самодержцу — способ еще более быстрый.
— Я сделаю это, Ваше Величество.
— Знаю. — Александр кивнул. — Ступайте. И помните о клятве. Официально вы ювелир, работающий над моим заказом.
Аудиенция окончена. Я поклонился и, пятясь, покинул кабинет, прижимая к груди серую папку. Теперь я — тайный ревизор Империи. И, судя по всему, в ближайшем будущем мне понадобится моя трость с сюрпризом.
Дверь за спиной захлопнулась, отсекая меня от пространства, где монархи делятся тайнами. Адъютант скользнул по мне равнодушным взглядом — аудиенция окончена, посетитель списан в архив.
Но у окна оставался человек, для которого мое появление было событием номер один.
Толстой резко обернулся. В глазах тревога. Вид у него был такой, словно он готовился брать штурмом кабинет, если меня не выпустят через минуту. Лестно, если честно.
— Вышел? — короткий вопрос.
— Вышел, Федор Иванович. — Я кивнул, инстинктивно прижимая папку к груди.
Быстрый, сканирующий взгляд.
— Уходим.
Спуск по лестнице прошел в молчании. Офицеры охраны козыряли, но теперь в их взглядах читалось любопытство. Человек, проведший полчаса тет-а-тет с Государем и покинувший дворец свободным, автоматически переходил в другую весовую категорию.
Экипаж ждал у входа. Ветер с Невы усилился. Дверь кареты захлопнулась, создавая иллюзию безопасности.
Едва колеса застучали по брусчатке, Толстой взорвался:
— Ну⁈ — В голосе звенело напряжение. — Говори. О чем? Ссылка? Каторга? Или орден? Не томи, Григорий! Я тут чуть умом не тронулся.
Федор Иванович. Товарищ? Или друг? Соратник, не раз подставлявший плечо. Он имел полное моральное право знать.
Но я молчал.
В голове эхом отдавался приказ Императора.
Рассказать о Екатерине — значит вынести сор из династической избы, предать Александра и подставить княжну.
Рассказать о папке — значит разгласить государственную тайну. Посвятить друга в ревизию, которая может стоить голов министрам, — значит сделать его соучастником. А у него и так дефицит доброжелателей.
— Григорий? — Граф нахмурился. — Язык проглотил?
Момент истины. Самый паршивый момент.
— Я не могу сказать, Федор. Прости.
Толстой дернулся, словно наткнувшись на невидимую стену.
— В каком смысле «не можешь»?
— Не могу. — Я вздохнул. — Государь взял слово. Клятва. Тема закрыта для обсуждения.
Лицо графа дрогнуло. Недоумение сменилось пониманием. Он перевел взгляд на папку и нахмурился.
— Вот как… — протянул он медленно. — Клятва, значит. Понимаю.
Он отвернулся к окну, изучая серые фасады.
— Молчишь — значит, дело дрянь. — Голос звучал глухо. — Была бы награда или пустяк — раскололся бы. А раз молчишь… значит, вляпался ты, мастер, по самые уши. Там, наверху, воздух тяжелый.
Он осознал, что я перешел в лигу, где ставки высоки до невозможности.
— Береги шею, Григорий. Царская милость — это такое… сегодня ты фаворит, а завтра…
Взгляд упал на папку на коленях. Серый картон, простая бечевка. А внутри — динамит. Я получил то, к чему стремился: доверие, статус. Но ценник оказался конским.
Цена доверия — одиночество.
Карета свернула к ювелирному дому. Толстой продолжал молчать. При остановке он коротко кивнул на прощание.
— Бывай, мастер. И… смотри в оба.
Я вышел из экипажа под удовлетворенный хмык Вани, материализовавшегося у крыльца. Дверца захлопнулась, и карета тут же рванула с места, увозя моего товарища прочь, в туман промозглого Петербурга.
Глава 8
