Папка легла на нижнюю полку, рядом устроились черновики по винтовке и формулы коллоидного золота. Весь мой токсичный актив — в одном месте.
Тяжелая дверца захлопнулась. Два оборота ключа. Щелчок ригелей прозвучал как затвор орудия, запирающий казенник.
Теперь все это надежно скрыто. За сталью, за метром земли, за молчанием. Никакой обыск, никакой случайный пожар не доберется до архива.
Вытащив ключ, я спрятал его в потайной карман жилета и прислонился лбом к прохладному металлу.
Крепость готова к осаде.
— Ну что ж, — прошептал я в пустоту лаборатории. — Система функционирует. Можно работать.
Я двинулся к выходу. Завтра начнется интересная жизнь в новом доме.
Глава 9
Первое утро в новом доме началось с живого, дышащего звука пробуждающейся усадьбы. Где-то на периферии сознания скрипнул колодезный журавль, лениво брехнула собака, а с нижнего этажа потянуло умопомрачительным духом свежего хлеба.
Бьющий в окно угловой спальни солнечный луч выжег остатки сна. Щурясь от яркого света, я проковылял к стеклу. Внизу расстилалась моя новая империя: геометрически ровные крыши складов, гравийные дорожки и зеленый холм, под которым пряталось сердце усадьбы — лаборатория. Еще дальше — полигон. Прямо-таки крепость, мой плацдарм.
В столовой — идиллическая картина, достойная кисти Венецианова. За массивным дубовым столом уже расположились Варвара Павловна с детьми, а разрумянившаяся у печи Анисья как раз водружала на скатерть гору дымящихся оладий.
— Доброе утро, Григорий Пантелеич! — звонкий дуэт Прошки и Кати мог разбудить и мертвого.
— Доброе, — я улыбнулся, занимая место во главе стола и пристраивая трость с саламандрой у подлокотника.
Завтрак протекал в уютном, почти забытом ритме. Варвара делилась планами по перекройке сада, Анисья щедро топила мои оладьи в сметане, а дети затеяли жаркий спор о том, кто быстрее добежит до речки. Слушая их щебет, я ощущал, как внутри разжимается «пружина спешки». Впервые за долгое время бежать было некуда.
Когда с чаем было покончено, передо мной легла небольшая стопка корреспонденции.
— Утренняя почта, — пояснила Варвара. — Счета я уже отложила, а вот это требует вашего взгляда.
Поверх конвертов лежал один, скрепленный внушительной сургучной печатью. Отправитель — Александр Иосифович Боттом, управляющий Императорской гранильной фабрикой в Петергофе. Человек, знающий о камнях больше, чем написано в учебниках геологии.
'Григорий Пантелеевич!
Слышал о вашем триумфе в Зимнем. Примите искренние поздравления. Отрадно, что наше ремесло обрело столь талантливого мастера.
Пользуясь оказией, приглашаю посетить фабрику. В запасниках обнаружился камень… скажем так, необычный. Мои мастера боятся к нему подступиться, твердят — с характером. А мне чудится, он дожидается именно вас. Приезжайте, взгляните. Это не для продажи, а для души'.
Я хмыкнул, вертя письмо в руках. Боттом — старый лис. Формулировка «не для продажи» на языке антикваров и ювелиров обычно означает «цена будет астрономической». Однако интригу он закрутил мастерски. Камень с характером? Любопытно. Профессиональное любопытство кольнуло где-то под ребрами.
— Что там? — поинтересовалась Варвара.
— Приглашение. Боттом нашел какую-то загадку и хочет, чтобы я её разгадал.
— Поедете?
— Не сейчас. Сначала нужно закончить дела.
Письмо отправилось в карман сюртука. Варвара, словно секретарь-референт, тут же подкинула следующее напоминание:
— И не забудьте про Митрополита. Аудиенция в Лавре после праздников. Вы просили напомнить.
— Помню. Свет для храма. Это в приоритете.
Опираясь на набалдашник трости, я поднялся.
— Спасибо за завтрак, Анисья. Прохор, за мной. Труба зовет.
Тоннель, ведущий в подвал повеял прохладой. Под землей время замирало, а кирпичные своды давили на плечи. Добравшись до лаборатории, я запалил масляную лампу на верстаке. Желтый язычок пламени неохотно выхватил из темноты разложенный инструмент.
— Ну что, стажер, — бросил я, усаживаясь поудобнее. — Приступаем.
Передо мной лежал «скелет» будущей диадемы — тончайшая платиновая проволока, требующая превращения в жесткую ферму. Задача для нейрохирурга, а не для кузнеца. Поднеся горелку, я прищурился, пытаясь поймать фокус на месте стыка. Пламя зашипело, лизнуло металл.
Работа встала, едва начавшись. Тусклый, дрожащий огонек дразнил, отбрасывая на верстак пляшущие тени. В этом грязно-желтом мареве платина казалась свинцом, а эмаль теряла глубину. Спустя пять минут глаза начало жечь, будто в них насыпали песка.