Она улыбнулась. Ей определенно нравился этот человек. В нем не было раболепства, свойственного придворным, но не было и наглости фаворита. Он был человеком дела. И он был верен слову — вернул беглянку, не попросив награды, и сохранил тайну.
Такие люди — редкость. Ими нельзя разбрасываться.
— Он нужен тебе, Катишь, — повторила мысль она, глядя на дочь, которая задумчиво ковыряла вилкой пирожное. — В Твери тебе понадобятся люди, которые умеют делать дело. Которые могут построить мост, украсить дворец, организовать праздник так, чтобы о нем писали. Люди с фантазией.
— Ему вряд ли это интересно, — пожала плечами Екатерина. — Унего в Петербурге мастерская, заказы. Зачем ему в Тверь?
— Значит, нужно сделать так, чтобы он захотел. Или чтобы он мог служить тебе, оставаясь в столице.
Мария Федоровна нахмурилась.
— Этот мастер… Он ходит по краю, Катишь. Он поднялся слишком высоко для своего сословия. И многие захотят столкнуть его вниз. Просто из зависти. Или чтобы указать ему его место. Аракчеев уже косится на него, я знаю.
Екатерина подняла голову. В ее глазах сверкнул гнев.
— Я не дам его в обиду. Он под моим покровительством. Я сломаю любого, кто его тронет.
— Твое покровительство — это дырявый щит, пока ты в Твери. Здесь, в Петербурге, его съедят. У мещанина нет защиты. Его нельзя вызвать на дуэль — его можно только избить палками или посадить в долговую яму по ложному доносу. И ты узнаешь об этом, когда будет уже поздно.
Мария Федоровна постучала пальцами по столу.
— Мы должны помочь ему. Если мы хотим использовать этого человека, мы должны его сохранить. Он умеет молчать. И поэтому мы не можем оставить его без защиты.
Она посмотрела на дочь долгим, внимательным взглядом.
— Пусть Александр дарует ему дворянство, — сказала Екатерина. — Потомственное. За спасение… ну, скажем, фамильной чести. Он заслужил.
Она откинула со лба непослушный локон.
— Представьте, maman: Григорий Саламандра, дворянин, камер-юнкер. Он сможет бывать при дворе, он сможет носить шпагу, он сможет ответить любому обидчику. Никто не посмеет косо посмотреть на человека, которого возвысил сам Император. Это решит все проблемы. Он станет своим.
Мария Федоровна медленно покачала головой. В ее взгляде сквозила усталость человека, который слишком хорошо знает, как устроен этот мир, и как легко благие намерения превращаются в яд.
— Это решит одни проблемы, но создаст другие. Ты рассуждаешь как женщина, которая хочет отблагодарить рыцаря.
Она встала и прошлась по комнате, шурша тяжелыми юбками.
— Подумай, Катишь. Кто такой Саламандра для двора? Выскочка. Мещанин. Гениальный, да, но ремесленник. Если Александр завтра подпишет указ о даровании ему дворянства… Знаешь, что начнется?
Императрица остановилась у камина, глядя на тлеющие угли.
— Скандал. Старая аристократия — Голицыны, Долгоруковы, те же Ростопчины — воспримут это как личное оскорбление. Как пощечину. Они и так скрипят зубами, глядя на Сперанского. Сын сельского попа, который пишет законы для Империи! Они ненавидят его лютой ненавистью. А теперь представь, что мы добавим к этому ювелира. Человека, который вчера чинил им брошки, а сегодня стоит с ними в одном ряду на приеме.
Она посмотрела на дочь.
— Они не простят. Они затравят его. И Александра обвинят в том, что он окружает себя плебеями, попирая вековые устои. Нам сейчас не нужна война с дворянством, нужен мир.
— Но у него есть заслуги! — возразила Екатерина. — Он спас меня!
— И мы можем объявить это публично? — тихо спросила мать.
Екатерина прикусила губу. Она понимала, что награда не может быть громче подвига, если подвиг тайный.
— Получается тупик, — сказала она с досадой. — Наградить нельзя, потому что нельзя сказать, за что. А не наградить — значит оставить его под ударом. Его и так пытались убить, maman! Я слышала. Он беззащитен.
— В этом и сложность, — кивнула Мария Федоровна. — Пока он мещанин, пока он «чудак-мастер», он полезный, ценный слуга короны. Его можно защищать как собственность. Если кто-то тронет моего личного ювелира, это будет оскорблением мне. Я могу посадить обидчика в тюрьму, могу разорить, могу выслать из столицы. И никто не возмутится. Потому что я защищаю свое.
Она вернулась к столу.
— Но если он станет дворянином… Он станет формально равным. И тогда он попадет в жернова. Интриги, кодексы чести, дуэли. Любой бретер, наемный убийца с дворянской грамотой сможет спровоцировать его в клубе, вызвать к барьеру и пристрелить на законных основаниях. И мы ничего не сможем сделать. Его съедят, Катишь. За неделю.