Он мотнул головой в мою сторону.
— Таланты требуют огранки и защиты, — кивнул Амвросий, переводя внимательный взгляд на меня. — И не только сталью, но словом. И делом.
Я молча прихлебывал крепкий, душистый чай. Беседа текла по руслу светского этикета: виды на урожай, сырая весна, здоровье Вдовствующей императрицы. Митрополит, посетовав на редкие визиты Марии Федоровны в Павловск, выразил надежду увидеть её в Лавре к Троице. Его осведомленность в придворных интригах поражала, а суждения, лишенные ханжества, говорили сами за себя.
Наблюдая за стариком, я невольно восхитился им. Управляющий гигантской церковной корпорацией разбирался в людской породе лучше генерала или шефа жандармов. Он сканировал собеседника, выявляя скрытые дефекты и трещины в душе.
Вскоре светская болтовня иссякла. Амвросий отставил чашку, аккуратно промокнул губы платком.
— Однако собрались мы здесь не чаи гонять. — Тон его мгновенно изменился. — Памятна мне наша встреча, мастер. И явленное вами чудо.
Он посмотрел в упор.
— Свет. Вы умеете управлять им, Григорий, заставляя служить красоте и вере. Тот складень в молельне Государя… Александр Павлович часто ищет утешения в его сиянии.
— Я всего лишь выполнил свою работу, владыка. Рассчитал углы, огранил камни, настроил.
— Результат важнее процесса. Кто-то роет ямы, вы же создаете творения. Именно такое созидание сейчас необходимо.
Митрополит поднялся.
— Идемте. Есть вещь, требующая вашего вмешательства. Она ждала правильного луча много лет.
Оставив уютный полумрак кабинета, мы вышли в монастырский сад.
Солнце, после коридорного мрака, полоснуло по глазам. День звенел хрусталем, тюльпаны вдоль дорожек, присыпанных желтым песком, полыхали красным, а старые липы уже набросили на себя свежую зелень.
Амвросий задал неспешный, величавый темп, под стать ритму посоха с серебряным набалдашником, ударяющего о землю. Мы с Толстым, как два адъютанта, пристроились по флангам. В вышине перекликались птицы, пасторальный покой диссонировал с масштабом задачи, которая уже начала вырисовываться в моей голове.
— Знаете, мастер, — заговорил митрополит, не отрывая взгляда от купола собора, горящего золотом на фоне лазури. — И все же не дает мне покоя ваш складень.
Он замер у скамейки, правда садиться не стал, опираясь на посох.
— Когда вы распахнули створки и лик Христа вспыхнул… Я смотрел на людей. На Государя. Там был священный трепет. Вы взяли малую искру — банальную восковую свечу, коих тысячи, — и превратили её в Фаворский свет. Через стекло и грани, через игру ума.
Он впился в меня взглядом. Никакой старческой влаги — в глазах горела жесткость.
— Это стало откровением. Я привык считать, что вера живет в слове, молитве, иконе. Вы же доказали, что Господь может обитать и в науке. А ведь механика в руках мастера служит Богу не хуже кисти иконописца.
Владыка перевел дух, словно вступая в полемику с невидимым синодом:
— Слышу уже хор ревнителей старины. «Свеча — жертва! Живой огонь! Заменять его — убивать дух, превращать храм в балаган!»
Он нахмурился.
— И доля правды тут есть. Убрать свечи совсем — значит лишить малых сих возможности принести свою лепту. Огонь перед образами останется. Это не обсуждается.
Амвросий поднял узловатый палец вверх. Кажется, мне уже начали зачитывать ТЗ.
— Но храм — не подсвечник, это проекция Царства Небесного на земле. И оно должно сиять. А что у нас? Копоть, мрак, тени по углам. Прихожане не видят красоты, созданной зодчими, не различают ликов. Дремлют во тьме.
Посох со стуком ударил о дорожку.
— Канон — это дух, а не буква, мастер. Взгляните на собор. Колонны, портики — Рим, язычество! Разве так строили в Киеве или Новгороде? Нет. Стал ли этот храм менее свят? Ничуть. Церковь всегда апроприировала лучшее: византийскую мозаику, итальянскую живопись, барокко. Почему же освещение должно застрять в прошлом веке?
Он чуть склонил голову.
— Благословляю на дерзость, Григорий. Не бойтесь ломать привычный уклад, если это послужит величию. Фокусы и театральная мишура нам не нужны. Нам нужен Свет. Чистый, ясный, небесный. Свет, льющийся сверху, как благодать, источник которого скрыт от глаз. Свет, не пожирающий воздух, а насыщающий его радостью. Но и не переусердствуйте, автоматоны здесь явно будут не к месту.
Слушая его, я мысленно аплодировал. Это был заказчик, выкатывающий невыполнимое ТЗ. При этом передо мной стоял мощнейший союзник, вручающий мне карт-бланш и идеологическую броню против любых обвинений в ереси.