Стоя посреди холла, я ощутил себя экспонатом в закрытом музее. У всех существовала жизнь за периметром этих стен: тетки, матери, трактиры. Моя жизнь находилась здесь, но без людей она пуста.
Остаточное давление адреналина после триумфа в Зимнем все еще бурлило в организме, требуя выхода, действия, диалога. Однако говорить было не с кем.
Взгляд упал на Луку: тот переминался с ноги на ногу, всем видом демонстрируя желание влиться в общий праздник.
— Иди, Лука, — махнул я рукой. — Ступай к своим. Праздник все-таки. Охранять пыль смысла не вижу.
Лицо егеря вспыхнуло радостью.
— Благодарствую, Григорий Пантелеич! Век не забуду! Я мигом!
Исчезнув в караулке, через минуту он материализовался уже в кафтане, на ходу нахлобучивая шапку. Хлопок входной двери оставил нас наедине с Иваном.
Мой немой гигант застыл у порога. Взгляд внимательный.
— Ты тоже свободен, Вань, — я махнул рукой. — Наверняка ведь кто-то ждет? Друзья? Иди, погуляй, развейся. Замкни дверь и ступай.
Иван медленно покачал головой. Лицо сохранило каменную невозмутимость, однако он отошел от двери, повесил на крюк армяк и основательно уселся на лавку в углу. Извлеченное из кармана яблоко подверглось тщательной полировке рукавом. Всем видом он давал понять: пост сдан не будет.
Спорить с этой глыбой — все равно что уговаривать гранитный утес подвинуться. Честно говоря, перспектива остаться в полном одиночестве тоже не прельщала.
— Ну, как знаешь, — пришлось капитулировать. — Дело хозяйское. Однако сидеть здесь истуканом я не намерен.
Пальцы с наслаждением рванули ворот парадного фрака: накрахмаленная удавка наконец-то ослабила хватку.
— Я переоденусь, — бросил я Ивану. — В сюртук поудобнее. И пойдем совершим променад. Подышим воздухом, проанализируем, как народ веселится. А то из окна кареты обзор никудышный.
Иван коротко махнул головой и, с хрустом вонзив зубы в яблоко, проводил меня взглядом к лестнице.
В комнате тесный фрак полетел на кресло. Тело с благодарностью приняло простую полотняную рубашку, жилет без вышивки и сюртук из добротного английского сукна с глубокими карманами. Лаковые туфли уступили место крепким сапогам с мягкими голенищами. Зеркало теперь отражало зажиточного горожанина, готового к долгим пешим переходам.
Подхватив со стола трость — без этого «инструмента» рука чувствовала фантомную пустоту, — я спустился вниз. Иван накинул армяк и сжимал мою шляпу. Готовность номер один.
На улице слышался колокольный звон. Звук висел в воздухе эдакой пеленой —церкви соревновались в децибелах, возвещая о Воскресении.
Легкие наполнились сложным коктейлем запахов: талый снег, печной дым и сладкие ноты меда, шафрана, сдобы. Аромат праздника пробивался даже сквозь вечную петербургскую «хмурость».
— Ну что, Ваня, — я повернулся к молчаливому спутнику. — Идем в народ? Проведем разведку боем, чем живет столица.
Шаг за ворота — и город поглотил нас объятиями.
Маневр с Невского на Садовую перенес нас в эпицентр праздника. Чопорный Петербург вдруг распахнул душу, напоминая купца, ушедшего в загул после удачной сделки.
Девятое апреля. Весна в этом году явно саботировала свои обязанности, приходя с опозданием. Под подошвами хлюпала черная жижа, однако народ игнорировал распутицу. Город жил, дышал.
Акустический удар колокольного звона накрывал волнами, заставляя вибрировать даже булыжники мостовой. В Пасхальную неделю доступ на звонницы открывали всем желающим, и население пользовалось этой опцией с маниакальным усердием. Мальчишки, купцы, мастеровые — все рвались к веревкам, превращая воздух в хаотичную какофонию.
Продираться сквозь человеческую массу приходилось, работая локтями. Ранги и звания здесь растворялись в общем котле. Вон какой-то гвардейский офицер, спасая белоснежные лосины, ужом вился вокруг тетки с корзиной пирогов.
Площади обросли балаганами. С аляповатых вывесок скалились русалки, силачи рвали цепи, а Петрушка под гогот толпы охаживал палкой городового. Качели взмывали в серое небо, унося визжащих девиц с раздувающимися колоколами юбок; карусели вращались до потери ориентации в пространстве.
Опираясь на трость, я сканировал это буйство жизни. В моем веке праздники давно оцифровали, загнали в рамки корпоративов и стерильных телетрансляций. Здесь радость оставалась аналоговой. Она пахла сбитнем и мокрым сукном.
Из рук в руки кочевали яйца. Простые, вываренные в луковой шелухе до темно-бордового колера, или деревянные писанки с наивными узорами. Мальчишка-подмастерье с гордостью протянул крашенку девочке в капоре; та залилась краской, принимая дар. Универсальный язык, не требующий перевода.