Я начал перебирать варианты. Уникальный турмалин? Александрит? Или может что-то совсем не связанное с камнями? Последнее маловероятно.
Под колесами шуршала укатанная дорога. Заходящее солнце заливало небо багровым, превращая мелькающие за окном деревья в темные силуэты. Пальцы сами собой сжались на голове саламандры, венчающей мою трость. Где-то под ребрами ворочалось забытое чувство предвкушения: поездка за камнем служила лишь предлогом, впереди маячила тайна.
В девятнадцатом веке, где история уже написана в учебниках, для меня остается слишком мало загадок. Геология же — книга без последней страницы. И порой в ней попадаются главы, начертанные невидимыми чернилами.
Фабрика была шумной — так звучит стихия, укрощенная мастерами. В отличие от беспорядочной городской суеты, здесь царил жесткий производственный ритм: вода, обрушиваясь на лопасти огромных колес, вращала валы, заставляя землю под ногами жалобно подрагивать. Визг пил и скрежет шлифовальных кругов не оставляли сомнений: место это не для изящных дамских колечек, здесь тешут камень для императорских дворцов.
Оставив Ваню успокаивать всхрапнувших лошадей, я направился к конторе управляющего.
За толстыми стенами грохот сменился уютным ворчанием. Кабинет Александра Иосифовича Боттома походил на пещеру Али-Бабы, которую практичный хозяин решил приспособить под научные нужды. Вдоль стен высились массивные дубовые шкафы; за их мутноватыми стеклами мерцали сокровища недр — друзы горного хрусталя размером с человеческую голову, спилы агата с причудливыми пейзажами и малахитовые глыбы, напоминающие застывшую зеленую пену. Карты Урала и Алтая, развешанные в простенках, пестрели пометками.
Навстречу из-за стола, заваленного образцами породы, поднялся хозяин. Сухопарый, подтянутый, с аккуратно подстриженными на английский манер седыми бакенбардами, Александр Иосифович являл собой образец служебного рвения. Англичанин по крови, он давно стал русским по духу и хватке.
— Мастер Саламандра! — в радушном приветствии отчетливо прозвучал интерес. — Рад, что вы нашли время навестить.
Указав жестом на глубокое кожаное кресло, он добавил:
— Присаживайтесь. С залива дует, погода… Прикажу подать чаю?
— Благодарю, Александр Иосифович.
Беседа потекла по установленному этикетом руслу. Переходить к делу с порога — дурной тон, поэтому мы обсудили цены на малахит, взлетевшие из-за войны и перебоев с обозами. Боттом посетовал на дефицит настоящих мастеров, чувствующих душу камня, а не просто пилящих его по линейке, и пожаловался на капризы Двора.
— Императрица желает чашу из цельного куска яшмы, — ворчал он, выпуская клубы ароматного дыма. — Где же взять такой монолит без единой трещины? Природа, увы, по высочайшим указам не работает.
Кивая в такт его словам, я отмечал, как внимательно он меня изучает. Боттом будто прощупывал глубину моего кошелька. Слухи о моих успехах — аукцион у Волконской, дар Церкви — явно дошли и до Петергофской дороги. Во мне он видел клиента, способного щедро платить за редкости.
— Вы, Григорий Пантелеевич, человек новый, хваткий, — заметил он. — Ваш стиль отличается смелостью. Там, где мои мастера-консерваторы держатся за классику, вы не боитесь экспериментировать.
— Время требует новых форм, — уклончиво ответил я.
— Возможно. И именно поэтому я решил пригласить именно вас.
Тон управляющего изменился. Светская вальяжность слетела. Он будто жаждал похвастаться находкой, но опасался продешевить.
— Камень с Урала, с реки Бобровки. — бормотал он. — Старатели наткнулись на жилу случайно, промывая золото. Принесли мне горсть, полагая, что это хризолиты или негодные изумруды. Однако здесь… случай особый. Казус природы.
Выдвинув ящик стола, он извлек небольшую потертую шкатулку. Поставив ее передо мной, Боттом не спешил убирать руку с крышки.
— Мои огранщики боятся к нему подступиться. Твердят, что он «сыплется» — хрупкий, капризный, в трещинах. Ценности они не видят. Я же… Мне кажется, только человек с вашим чутьем сумеет его понять.
Крышка медленно поднялась.
Я невольно подался вперед.
На белом атласе покоился неограненный камень неправильной формы, голыш размером с голубиное яйцо. Он сиял собственным, внутренним светом. Его зелень разительно отличалась и от холода изумруда, и от мути малахита. Насыщенный оттенок напоминал молодую весеннюю траву, пробивающуюся сквозь снег.