— Ну, Федор Иванович… — процедил я, стискивая трость. — Ну, гусар…
— Ругался он страшно, — с уважением добавил дворник. — На чем свет стоит костерил некоего Лунина. И хохотал. Стало быть, жить будет.
Бросив дворнику денег за сведения, я вернулся к экипажу.
— В «Дюме», Ваня. Гони!
Иван снова хлестнул коней, и меня вжало в спинку сиденья.
Злость, кипевшая внутри, вдруг начала остывать. Получить пулю, замотать дыру грязной тряпкой и отправиться пить шампанское, доказывая всему миру свое бессмертие — в этом была вся суть эпохи. Великолепное, самоубийственное безумие.
И плевать все хотели на сепсис, гангрену и заражение крови. Здесь, в мире, где антибиотики еще не изобрели, любая царапина могла стать приговором. Граф же, похоже, решил дезинфицироваться изнутри.
Экипаж вылетел на Невский и свернул на Малую Морскую. У входа в ресторан толпились лакеи, дымили трубками кучера дорогих экипажей. Из распахнутых окон на улицу выплескивался звон посуды и гул пьяных голосов. И это в раннее утро.
Выбравшись из кареты, я одернул сюртук. Трость привычно в руке. Сейчас я войду туда и выволоку этого героя за уши.
Тяжелая дубовая створка неохотно поддалась, выпуская наружу плотную, почти осязаемую волну жара. Пахло настоящим кабаком для благородных: жареным мясом, дорогими сигарами, пролитым вином и потом. Шум в огромном зале стоял такой, что закладывало уши: звон хрусталя мешался со взрывами хохота, пьяными выкриками и звяканьем шпор. Здесь, под низкими сводами, обедал и ужинал весь цвет и вся накипь Петербурга — от проматывающих наследство гвардейцев до купцов-миллионщиков, с размахом обмывающих сделки. Шум этот был в разгаре, видать, всю ночь и утро кутят.
Остановившись на пороге, я сканировал этот хаос. Важный француз-метрдотель в накрахмаленной манишке уже летел на перехват, лавируя между столиками с явным намерением преградить путь, однако я прошел мимо, не дав ему и рта раскрыть. Взгляд, натасканный на поиск микроскопических дефектов в алмазах, сразу выхватил цель.
В глубине зала, у самого окна расположились двое. Стол напоминал поле битвы после кавалерийской атаки — батарея пустых бутылок, руины из объедков и скомканных салфеток.
Граф Федор Толстой. Левая рука покоится на импровизированной перевязи из черного шелкового шарфа, завязанного грубым узлом. Парадный мундир расстегнут до пояса, открывая окровавленную сорочку, лицо бледное, как полотно, в бисеринах пота. Зато глаза горят тем самым бешеным, дьявольским огнем, который появлялся у него перед дракой или прыжком в ледяную воду. Он был жив и упивался этим фактом.
Напротив восседал, как я потом узнал, Михаил Лунин. Поручик кавалергардов, с которым Толстой всего несколько часов назад стрелялся насмерть. Щека Лунина была перевязана пропитавшимися кровью полосками ткани, что ничуть не мешало ему запрокидывать голову в хохоте, демонстрируя все зубы, и чокаться с Толстым, щедро расплескивая вино.
Выглядели они как родные братья, встретившиеся после десятилетней разлуки, а не как смертельные враги, пытавшиеся проделать друг в друге лишние отверстия.
Пока я шел к столу, гнев, душивший меня всю дорогу, остыл, сменившись холодным, звенящим бешенством.
— Федор Иванович, — тихо произнес я, наклонившись к самому уху графа, чтобы перекрыть шум зала. — Вы, часом, не бессмертный?
Толстой поднял на меня мутный, расфокусированный и абсолютно счастливый взгляд.
— О-о-о! — протянул он, расплываясь в улыбке, от которой дернулся ус. — А вот и наш мастер! Саламандра собственной персоной! Миша, гляди, кто пришел! Тот самый человек, который делает камни живыми, а воду — твердой!
Лунин вскочил, звякнув шпорами так, что обернулись соседи. Его качнуло, рука судорожно схватилась за край стола, но равновесие он удержал с грацией пьяного канатоходца.
— Честь имею! — гаркнул поручик, щелкнув каблуками. — Лунин. Слышал о вас, слышал! Ваша «Лира» — это поэзия в металле! Весь полк обсуждает, как вы утерли нос этому снобу Вяземскому!
— Садись, Григорий! — здоровая ладонь Толстого опустилась на столешницу, заставив подпрыгнуть тарелки. — Что ты стоишь, как на панихиде по любимой тетушке? Мы живы! Понимаешь? Живы! Выпей с нами!
Схватив бутылку, он плеснул вина в чистый бокал, не заботясь о том, что добрая половина превратилась в багровое пятно на скатерти.
— Выпей за то, что рука у меня дрогнула! — захохотал граф, тыча пальцем в собеседника. — Не дрогни она — лежал бы Миша сейчас на столе, холодный, как осетрина!
— Врешь, медведь! — весело отозвался Лунин, разваливаясь на стуле. — Это я тебя пожалел! Целил в эполет, чтоб спесь сбить, а ты, дурень, дернулся!