Они расхохотались — громко, до слез и хрипа. Глядя на них, я понял, что волноваться, а тем более ругаться бесполезно. Читать морали — глупо. Они пьяны. Прошли по самой кромке бездны, заглянули в нее и устояли. Адреналин схватки, смешавшись с вином, создал в их крови гремучую смесь.
Свободный стул принял меня как раз вовремя — ноги предательски ослабли. Напряжение, которое я старательно игнорировал, сжимая зубы, обрушилось на меня. Всё слилось в единый ком усталости. Почти три года я здесь. Быть умным, хитрым и вечно осторожным оказалось чертовски утомительно.
Я взял бокал. Темное, почти черное вино.
— За то, что вы оба — идиоты, — сказал я и выпил залпом, не чувствуя вкуса.
— Истинно так! — подтвердил Лунин, салютуя. — Идиоты, но храбрые! Человек! Еще шампанского! И устриц! Дюжину! Нет, две!
Началась настоящая, бессмысленная и беспощадная попойка. Мы пили, ели, говорили, перебивая друг друга. О чем? Да обо всем.
О женщинах: Лунин, размахивая вилкой с насаженной устрицей, живописал ухаживания за французской актрисой, которой подарил живого медведя на цепи. Медведь сожрал любимую болонку актрисы, а мы хохотали так, что сводило живот.
О политике: костерили Наполеона, называя корсиканским выскочкой, до хрипоты спорили, кто лучше — осторожный Кутузов или горячий Багратион. Толстой, макая палец в вино, чертил на скатерти планы сражений.
— Знаешь, мастер, — говорил Лунин, пытаясь ухватить ускользающую мысль. — Дуэль — это ведь как танец. Шаг, выстрел, поклон. Главное — не наступить партнеру на ногу раньше времени. Искусство!
— А мы наступили, — ржал Толстой, вытирая губы салфеткой. — На обе сразу! И еще на голову!
Я пил наравне с ними. Человек из двадцать первого века, привыкший к контролю, отпустил вожжи. Забыв, что я ювелир и попаданец, я превратился в простого человека, который сидит с товарищами, пьет и радуется тому, что все живы.
Следом начали мериться ранами. Лунин, оттянум полоску ткани, доказывал, что шрам на щеке украшает мужчину больше, чем дырка в плече — его видно всем дамам.
— Поцелуй меня в щеку, Федя! — орал он, подставляя окровавленное лицо. — Проверь, не колется ли!
— Иди в болото! — отбивался Толстой, пытаясь попасть пробкой в графин. — Я тебе не девица!
К вечеру зал опустел. Приличная публика разъехалась, остались только мы, компания гусар за соседним столом да пара купцов, уронивших головы в салаты.
Мир вокруг поплыл. Лица друзей теряли четкость, голоса звучали глуше, словно из-под толщи воды, но на душе было легко. Я стал частью этого безумного, яркого и опасного времени.
Свечи в «Дюме», оплывая воском, превращали льняные скатерти в поле битвы, усеянное бесформенными лужами.
Голова тяжелым грузом легла на скрещенные руки. Мир вокруг, потеряв устойчивость, запустил тягучую карусель, вращающуюся с неотвратимостью мельничного жернова. Голоса Толстого и Лунина пробивались сквозь вату.
— Говорю тебе, Миша, — гремел Толстой, размахивая здоровой рукой и чудом не опрокидывая бутылку. — Артиллерия важна! Будь у нас под Аустерлицем пушки, как при Суворове, мы бы этого корсиканца… в бараний рог!
— Пушки — для математиков, — лениво парировал Лунин, пытаясь прикурить сигару от оплывшей свечи и раз за разом промахиваясь. — Сабля! Вот аргумент! Холодная сталь, горячая кровь и ветер в лицо! Вот где жизнь!
Тактика кавалерийских атак, превосходство французского коньяка над армянским, парадокс любви женщин к гусарам при браках со штатскими — их пьяная философия казалась сейчас вершиной мудрости.
Сознание, капитулируя перед парами алкоголя, медленно гасло. Впервые эти годы контроль был потерян, и тело мстило за эту слабость свинцовой тяжестью конечностей и тонким, назойливым звоном в ушах. Я перебрал. Фатально перебрал.
Попытка встать закончилась грохотом — стул, царапая паркет, отлетел назад.
— Куда⁈ — взревел Толстой. Его хватка на моем рукаве оставалась железной, несмотря на ранение. — Сидеть! Мы еще цыган не звали! Медведя не поили!
— Не могу, — чужой, непослушный язык с трудом ворочался во рту, коверкая слова. — Домой. Дела. Свет…
— Какой к дьяволу свет? — изумился Лунин, фокусируя на мне мутный взгляд. — Ночь на дворе! Темно, как у… кхм. Спи, мастер!
Рывком освободив рукав, я шагнул в пустоту — пол предательски ушел из-под ног.
— Ваня! — зов ушел в пространство, последняя надежда на ангела-хранителя в армяке.
Дверь распахнулась, явив Ивана. Видимо стоял на стреме. Окинув мизансцену взглядом опытного санитара, он всё понял без слов и, подхватив меня под локоть, не дал встретиться с паркетом. Рука его была твердой.