Совет оказался дельным. Минуту спустя тошнота отступила, словно испугавшись конкуренции. В голове прояснилось.
Спустив ноги на пол, я сел. Беглый осмотр подтвердил худшие опасения: расстегнутая рубашка, помятый жилет. Вид лихой, да придурковатый.
— Который час? — голос прозвучал хрипло.
— Полдень, — ответила Элен, протягивая влажное полотенце.
Полдень. Утро потеряно безвозвратно.
Прохладная ткань на лице принесла облегчение. Я взглянул на Элен. Переодевшись в утреннее платье, она выглядела свежей и спокойной, являя собой разительный контраст с моей помятой персоной.
— Ну что ж, — кривая усмешка сама собой выползла на лицо. — Признаю тактическое поражение. Вчера я переоценил свои возможности в дуэли с вином. И, пожалуй, недооценил навигационные таланты моего кучера. Прошу прощения за… вторжение.
— Вторжение? — уголки ее губ дрогнули. — Скорее, доставка ценного, слегка поврежденного груза. Твой кучер проявил завидную настойчивость.
Она разглядывала меня с нескрываемым любопытством.
— Знаешь, я считала тебя отлитым из стали, Григорий. Думала, вместо сердца у тебя часовой механизм, а в жилах течет чистое швейцарское масло. Всегда собранный… И вдруг оказывается, ты умеешь «падать лицом в салат».
— Рад, что мое падение послужило развлечением, — хмыкнул я, приводя в порядок пуговицы рубашки. — Впрочем, я бы предпочел оставаться стальным истуканом, чем чувствовать себя развалиной. Как я попал внутрь? Помню только карету и иррациональное желание оказаться дома.
— Желание исполнилось, — просто ответила она. — Слуга пропустил экипаж. Тебя внесли, раздели. Я не вышла встречать — была занята.
— Занята?
— Николя. Вчера он капризничал, никак не мог уснуть. Я сидела с ним. О твоем фееричном прибытии доложили только утром.
В ее взгляде, устремленном на меня, читалась теплая благодарность.
— Он меняется, Григорий. Твой совет… он сработал.
— Рад слышать.
Я встал, проверяя координацию движений, и подошел к зеркалу. Отражение не радовало, но, по крайней мере, оно больше не двоилось.
— Мне необходима реставрация, — констатировал я. — В таком виде я не могу показаться на людях.
— Ванная готова, — хмыкнула Элен. — Бритва найдется. Приведи себя в порядок.
Она вышла, оставив меня наедине с зеркальным двойником. Я вгляделся в свои глаза. Да уж, Толя Саламандра. Немного подгорел на вчерашнем огне, зато выжил. И
Ванная комната, куда меня препроводила Лиза, сработала как цех первичной обработки. Горячая вода, миндальное мыло и острая бритвенная сталь сотворили чудо. Смыв с себя пыль кислый винный дух, я заодно избавился от неудобного ощущения абсурдности ситуации. Зеркало отразило вполне респектабельного господина, хотя и с темными кругами под глазами — следами вчерашнего чрезмерного возлияния.
В гостиную я вошел, чувствуя себя заново собранным механизмом. Сервированный на двоих стол, сияющий в лучах полуденного солнца, выглядел как натюрморт из лучшей жизни. Элен, разливавшая чай, встретила меня одобрительной улыбкой.
— Вот теперь я узнаю мастера Саламандру. Прошу к столу, Григорий. После дедушкиного «лекарства» организм обычно требует сатисфакции в виде еды.
Желудок, при виде горячих тостов, благодарно сжался, подтверждая ее правоту. Стол был сервирован вкусными блюдами. Я уселся и начал намазывать масло с тщательностью ювелира, наносящего эмаль.
— У тебя такой вид, будто ты хочешь объявить о войне, — хмыкнул я.
— Наоборот, — улыбка Элен осветила комнату лучше, чем люстра на сто свечей. — Новости о мире.
Звякнула чашка, опускаясь на блюдце.
— Помнишь же Николя?
— Такое трудно стереть из памяти.
— Так вот. Доктор Беверлей в восторге, говорит, что в своей практике не встречал столь стремительного восстановления. Мы строго следовали инструкции: увезли его в имение, сменили воду, посуду. Молоко, яблоки, свежий воздух. И… это невероятно, Григорий. Прошло всего чуть-чуть, а передо мной другой человек.
В ее голосе звучало благоговение перед чудом, которому она стала свидетелем.
— Я хочу, чтобы ты увидел результат. Лиза, позови Николя.
Поворот дверной ручки и в комнату вошел мальчик. Он значительно изменился с нашей первой встречи. Я помнил его бледной тенью с трясущимися руками и потухшим взгляд маленького старичка, обреченного на угасание.
Сейчас же передо мной стоял ребенок.
Худоба никуда не делась, она казалась здоровой, мальчишеской, а не кладбищенской. На щеках играл настоящий, живой румянец, сменивший лихорадочные пятна. Глаза смотрели на мир с ясным любопытством.