Подойдя ко мне, он поклонился с достоинством, словно маленький офицер на плацу.
— Здравствуйте, мсье Григорий.
Мой взгляд автоматически скользнул к его рукам. Они спокойно висели вдоль тела. Никакого тремора. Пальцы не исполняли свою страшную пляску.
— Здравствуй, Николя, — я поднялся, протягивая ладонь. — Рад видеть тебя в добром здравии.
Рукопожатие оказалось слабым и детским, зато уверенным. Страх перед прикосновением исчез.
— Элен сказала, что это вы придумали, как меня починить, — произнес он, серьезно глядя на меня. — Спасибо. Живот больше не болит. И я снова могу держать перо. Я даже нарисовал корабль.
Из кармана появился сложенный листок бумаги.
На развернутом листке обнаружился фрегат. Кривоватый, по-детски наивный, но с поразительно точной прорисовкой такелажа. Мачты стояли прямо, штрих не дрожал, линии ложились на бумагу уверенно, без предательских зигзагов. Рука больше не сбоила.
— Достойное судно, — оценил я, возвращая рисунок. — Ватерлиния на месте, пропорции соблюдены. Ты молодец, Николя. Глаз — алмаз, рука — сталь.
Застенчивая искренняя улыбка озарила его лицо. В этой улыбке была жизнь, которую я ему вернул, просто указав на источник яда.
— Иди, Николя, — мягко скомандовала Элен. — Нам нужно поговорить.
Мальчик поклонился и вышел, оставив меня наедине с непривычным ощущением. Где-то в районе грудной клетки потеплело. Это чувство перевешивало удовлетворение от выполненного заказа. Одно дело огранить холодный камень, другое — вернуть в строй живого человека.
— Видишь? — тихо спросила Элен, когда за братом закрылась дверь. — Ты сотворил чудо.
— Я лишь дал рекомендацию.
— Не скромничай. Ты спас его. И не только его.
Она замолчала, задумчиво вертя в руках серебряную ложечку.
— Отец… Он изменился. Увидев Николя здоровым, веселым… он словно сам ожил. Совесть, наверное, или банальное облегчение от того, что род не прервется. Он стал чаще навещать. Выглядит лучше, хотя врачи и не дают утешительных прогнозов.
Взгляд ее стал тверже.
— Он знает, чья это заслуга. Я не стала скрывать. Отец хочет отблагодарить тебя, Григорий. Предлагал деньги — суммы значительные. Или протекцию при дворе. Его влияние все еще велико, слово графа имеет вес.
Я поморщился. Принимать дивиденды от человека, чье невнимание едва не свело сына в могилу, казалось мне дурной сделкой. Да и не пойму я его отношения к собственной дочери. В любом случае, я не беден, обойдусь.
— Не нужно, — отмахнулся я, откладывая нож. — Пусть благодарит доктора Беверлея, лечил все-таки он. Я лишь скорректировал курс. Мне не нужны его деньги.
— Я знала, что ты так ответишь. Так и передала, — кивнула Элен. — Сказала, что тебя не купить. Но он настаивает. Твердит о долге чести…
— Долг чести был бы уплачен, если бы он заботился о сыне и дочери раньше. Закроем тему, Элен. Я сделал это для мальчика. И для тебя.
Ее долгий, внимательный взгляд, пытался прочесть что-то между строк.
— Для меня… Спасибо.
Появление Лизы с подносом создало паузу. Аромат свежесваренного кофе и горячих круассанов подействовал предсказуемо. Желудок, измученный вчерашним винным марафоном, выдал благодарную руладу.
— Ешь, герой, — Элен подвинула ко мне тарелку. — После таких подвигов на восстановление обычно уходит неделя.
Еда исчезала с тарелки со скоростью, достойной голодного студента. Элен, лениво отщипывая кусочки от круассана и пригубливая кофе, наблюдала за процессом с легкой усмешкой.
— А как тебя вообще угораздило? — пинтересовалась она, едва я утолил первый голод. — Толстой — понятно, он может осушить бочку и отправиться на парад. Но ты? Где твоя умеренность?
Отложив вилку, я позволил себе кривую ухмылку.
— Умеренность — это скучно, Элен. Вчера я забыл это слово.
Пришлось выкладывать карты на стол. История о несостоявшейся дуэли и визите к «Дюме» полилась рекой. Раненый граф, поручик с пластырем на щеке и я, ювелир, случайно затесавшийся в компанию профессиональных бретеров.
— Это надо было видеть, — я прочертил в воздухе траекторию куском булки. — Кровь сочится через бинты, а они ржут, как полковые лошади, и заключают пари, у кого ранение живописнее. Лунин доказывал, что шрам на щеке — это орден, видный всем дамам, а дырка в плече — пустая трата свинца. Толстой же орал, что целил в эполет, дабы сбить спесь, но промахнулся от смеха.
Элен прыснула, прикрыв рот ладонью.
— Безумцы.
— Слабо сказано. А потом начались тосты. За любовь, за смерть, за то, чтобы Бонапарт подавился лягушкой. Я держался. Но когда Лунин предложил выпить за «тех, кто в море», следом за «тех, кто в поле», а потом за «тех, кто под столом»… стало ясно: я в окружении. Сопротивление потеряло смысл.