Он снова расхохотался, здоровой рукой хлопая себя по колену.
— Смейтесь, смейтесь, — проворчал я. — Вам лишь бы зубоскалить.
Впрочем, злости не было. Глубоко внутри я благодарил и Ваню, и провидение, и даже графа, вытащившего меня из скорлупы.
Выехав на Невский проспект, карета замедлила ход. Экипажи, пешеходы, конные разъезды — все, повинуясь единому импульсу, текли к Дворцовой площади. Флаги и гирлянды украшали фасады, однако в этой праздничной суете ощущалась фальшь. Вместо бесшабашного пасхального веселья в воздухе висело какое-то напряжение.
Сдерживаемый цепью служивых, народ хмуро провожал взглядами проезжающих вельмож. Сквозь дробь колес прорывались глухие голоса:
— Опять немцу отдают… Свои перевелись, видать?
— Катишь наша, красавица… За что ж ее так? В Тверь, в глушь…
— Продали девку, ироды. С французом милуются, с немцем роднятся. Русский человек — сбоку припеку.
Услышав это, Толстой помрачнел, растеряв всю веселость.
— Слышишь? — кивнул он на толпу. — Народ этот брак не жалует. Понимаю их. Георг — парень, может, и неплохой, да чужой. Сухарь. А Екатерина Павловна — огонь. Жалко.
— Политика, Федор Иванович, — повторил я, цитируя Императора. — Союз с Ольденбургом послужит нам щитом.
— Щитом… — вздохнул граф. — Хороший щит куют из стали. Свадебные ленты от пули не спасут. Ладно, не нашего ума дело. Нам — водку пить да царю служить.
Карета выкатилась на Дворцовую площадь. Зимний дворец, огромная бирюзово-белая глыба, возвышался над людским морем подобно айсбергу. У подъездов пестрели мундиры гвардейцев, горели на солнце каски кирасир, колыхались плюмажи. В открытое окно ворвался запах конского пота и невской сырости.
Экипаж остановился. Лакей в расшитой ливрее распахнул дверцу.
— Прибыли, — надевая кивер с высоким султаном, скомандовал Толстой. — Ну, с Богом, Григорий. Держись рядом, чтоб не раствориться в этом блеске.
Подхватив тяжелые, обтянутые синим бархатом футляры с «Тверскими регалиями» я махнул головой:
— С Богом.
Ступив на брусчатку, мы направились к подъезду, вливаясь в сияющий поток мундиров и шелестящих платьев.
Большая церковь Зимнего дворца напоминала переполненную драгоценную шкатулку, где камни ссыпали в кучу, не заботясь о сохранности граней. Знакомое марево свечей и дух ладана сегодня казались гуще, чем на Пасху. Закованный в парадные мундиры и беспощадные корсеты, весь цвет Империи прел под сводами, свидетельствуя союз Романовых с Ольденбургами. Золото иконостаса, тяжелая парча риз, агрессивный блеск бриллиантов на дамах слились в единый душный монолит.
Зажатый в толпе, я крепче перехватил бархатные футляры. На сей раз проход оказался свободным — фамилия Поставщика Двора значилась в верхних строках протокола. Рядом возвышался граф Толстой. Раненая рука не мешала ему с иронией сканировать собрание. У него тоже было приглашение, что не удивительно.
— Духота, как в полковой бане, — едва слышно прошелестел его голос. — Яблоку упасть негде. Половина явилась с поздравлениями, вторая — лично убедиться, что наша Катишь действительно пошла под венец.
Взмыли под купол голоса певчих, отворились Царские врата.
Александр I вел сестру к алтарю.
Екатерина Павловна являла собой совершенство огранки. В тяжелом венчальном платье из серебряной парчи, со шлейфом, который несли пажи, она выглядела фарфоровой куклой. Бледное лицо, высоко поднятый подбородок, взгляд, устремленный поверх голов. Ни страха, ни радости, высокомерное достоинство монаршей особы, идущей на эшафот с осанкой королевы.
Рядом, старательно чеканя шаг, двигался жених — принц Георг Ольденбургский. Невысокий, худощавый, в мундире, сидящем безупречно и оттого смертельно скучно. Умное, совершенно невыразительное лицо выдавало человека-функцию, привыкшего существовать строго по регламенту. На фоне варварской русской роскоши и сияющей невесты он смотрелся скромным немецким бухгалтером, случайно затесавшимся на коронацию.
— Любуйся, какой взгляд, — шепнул Толстой, склонившись к моему уху. — Кролик перед удавом. Страх в чистом виде. И правильно. Наша Катишь проглотит его, даже не поперхнувшись.
Церемония катилась по накатанной колее. Обмен кольцами, венцы, монотонные молитвы. Глядя на Екатерину, я отмечал, как закаменели ее плечи. Струна, натянутая до предела разрыва.
Финальный аккорд колокольного звона позволил толпе выдохнуть. Официоз сменился фазой поздравлений, и пестрая процессия потекла в Белый зал.