На возвышении, принимая дары, застыли молодожены и Император. Конвейер из послов, министров и генералов двигался мучительно медленно.
Я включил режим наблюдателя.
Вот французский посол Коленкур. Лакеи сгибаются под тяжестью огромной севрской вазы с портретом Наполеона. Едва заметный кивок Екатерины, приклеенная улыбка. Вазу уносят.
Граф Румянцев. Ларь с мехами. Дорого, богато, тривиально. Екатерина касается соболей кончиками пальцев и тут же отдергивает руку, словно от трупа.
Старая княгиня Голицына с иконой в золотом окладе. Поцелуй образа, пустые глаза.
Скука. Она принимает дань, не видя за предметами сути.
Наконец, подошел мой черед.
Я кожей ощущал, как сотни взглядов сфокусировались на моей фигуре. «Саламандра». Шепот пробежал по рядам.
Поклон Императору. Александр кивнул сдержанно. Взгляд читался легко: «Помню».
Поворот к Екатерине.
Она стояла рядом с мужем. Вид уставший. Однако стоило ей узнать меня, маска скуки треснула. В глазах полыхнул огонь из грязного переулка.
— Ваше Императорское Высочество, — обратился я. — Ваше Высочество, принц Георг. Позвольте преподнести вам дар. От любящего брата, руками вашего покорного слуги.
Я протянул футляры камергеру — этикет запрещал прямой контакт. Но Екатерина, нарушая протокол, сделала властный жест, остановив слугу.
— Дайте мне.
Камергер, сбившись с ритма, передал ей бархатные коробочки.
Она взяла первую. С диадемой. Пальцы легли на бархат. Зал притих, стало тихо.
Екатерина медленно приподняла крышку.
Пойманный гранью луч света от паникадила скользнул внутрь, ударив в камень. Зрачки великой княжны расширились, губы дрогнули в немом вдохе.
В бархатной тени футляра «живая вода» хрустальных капель мгновенно трансформировалась, вспыхнув тревожным багрянцем. Кровь на снегу. Огонь, запертый в ледяную тюрьму. Сквозь обманчиво хрупкую пену проступил несгибаемый каркас.
Сообщение дошло до адресата.
Вместо дежурного подарка она смотрела в зеркало собственной души. «Ты — буря. Но у тебя есть стальной стержень. Ты выстоишь».
Крышка захлопнулась быстро. Ладонь накрыла футляр, защищая от чужих, жадных взглядов. Теперь это ее сокровище, которое она не собиралась делить с толпой.
— Благодарю, — тихо произнесла она, чеканя каждое слово. — Это… то, что нужно.
Взгляд, брошенный на меня был полон благодарности.
Футляры перекочевали в руки личной статс-дамы, минуя общего лакея. Второй, с веером-булавой, она даже не стала открывать. Кредит доверия — колоссальный.
Поклонившись, я отступил. Стоявший за спиной Толстой шумно выдохнул.
— Ну ты даешь, Григорий, — шепнул он. — Что там было? Она же ожила. Будто ты ей заряженный пистолет подарил.
— Может быть, и пистолет, Федор Иванович, — усмехнулся я. — Только очень красивый и в дорогой оправе.
Мы отошли к стене. Внутри разливалась приятная пустота выполненного долга. Я сделал это.
С финальным аккордом официоза зал выдохнул, и образовавшуюся пустоту мгновенно заполнил грохот полонеза. Шелка, мундиры, веера — всё закружилось в отработанном веками ритме. Стартовал бал — кульминация светского сезона, биржа тщеславия, где под звон бокалов заключались самые выгодные сделки.
Отступив в оконную нишу, я наблюдал за этим блестящим муравейником. Шампанское лилось рекой, лакеи маневрировали с подносами, воздух густел от аромата духов и запаха разгоряченных тел.
В центре, под каскадом хрусталя огромной люстры, Александр I поднял бокал. Музыка захлебнулась и стихла.
— Господа! — властный баритон Императора заполнил пространство. — В сей радостный день я жалую сестре и ее супругу Аничков дворец. Пусть он станет их уютным домом в столице, куда они смогут возвращаться из своих трудов в Твери.
Взрыв аплодисментов оглушил. Щедрый, истинно царский жест. Жемчужина на Невском. Правда из тени портьеры подарок виделся иначе. Роскошная, комфортабельная золотая клетка. Фраза «возвращаться из трудов» расставила приоритеты: твое место в Твери, дорогая сестра. Здесь ты гостья.
Екатерина принимала поздравления с тонкой улыбкой. Намек явно был понят.
Я просканировал взглядом ее прическу.
Пусто.
В волосах сверкали бриллианты — старая, проверенная фамильная диадема. Скучная. Мой технический шедевр, остался лежать в бархатном гробу футляра.
Глухое разочарование царапнуло изнутри. Расчет строился на другом. Зная ее дерзость, я ожидал немедленной демонстрации. Выход в круг, вспышка «живой крови» в камнях, всеобщий вздох изумления. Мой триумф и минута славы моего ювелирного дома.