Граф смерил меня подозрительным взглядом, однако вопросы придержал при себе — дисциплина брала верх. Подключив связи и выйдя на Сперанского с туманными намеками на «химические изыскания Государя», он запустил бюрократическую машину.
С того дня раз в несколько дней усадьбу посещал неприметный адъютант в штатском, прикомандированный лично Императором, выгружая у меня опечатанный сундук. Я утаскивал добычу в подвал, пока Толстой, хмуро провожая гостя до ворот, спиной чувствовал масштаб проходящей мимо него игры.
Подземелье тонуло в бумаге. Столы ломились от кип желтоватых листов, испещренных мелким бисером писарского почерка. Выцветшие чернила, крошащийся сургуч — передо мной лежала бухгалтерская летопись Урала и Сибири за три года.
Настоящее бюрократическое болото.
Пришлось систематизировать этот хаос. Отказавшись от сквозного чтения, я раскидал папки по разным столам: Березовские промыслы — направо, Екатеринбургская фабрика — к окну, Нерчинск — поближе к свету. На огромном листе начала вырисовываться сводная таблица — аналитический инструмент, о котором местные ревизоры, похоже, даже не слышали. Они привыкли сверять бумажки поштучно: «Печать на месте? Подпись есть? Свободен». Моя же задача заключалась в сведении дебета с кредитом в масштабах всей отрасли.
Начал с азов. С расходников, которые оставляют следы, не поддающиеся подчистке.
Ртуть.
Уральские заводы вовсю применяли амальгамацию. Технология знакома до боли: ртуть жадно растворяет благородный металл, образуя жидкую кашу-амальгаму. После нагрева в ретортах летучий реагент испаряется, конденсируется и возвращается в цикл, а на дне остается чистое золото.
Процесс замкнутый. Потери, конечно, случаются, но мизерные. Жидкий металл не может просто исчезнуть.
Спустя полдня я поймал первый «звоночек». В ведомости закупок Березовского завода за прошлый год, я уперся взглядом в цифру.
«Отпущено ртути: 100 пудов».
Полторы тонны ядовитой жижи.
Страница перевернулась с шелестом. Отчет о добыче.
«Сдано в казну золота шлихового: 10 пудов».
Ручка заплясала по бумаге. Даже при самых убогих печах и феноменальной криворукости персонала, безвозвратная потеря ртути составляет максимум один к одному, ну пусть два к одному к весу добытого золота. Остальное обязано вернуться в оборот.
Списание ста пудов ртути химически и математически подтверждает переработку руды, содержащей минимум пятьдесят пудов золота.
Сдано — десять.
Где разница?
Цифры были перепроверены дважды. Ошибки нет. Закупка подтверждена накладными с гербовыми печатями. Списание перекрыто актами «об улетучивании при прокаливании».
Улетучивании?
Испарись на заводе сто пудов ртути, округа превратилась бы в кладбище. Вымерли бы рабочие, пали лошади, даже птицы в лесу попадали бы с веток. Однако графа смертности демонстрировала скучную статистику: чахотка, травмы, сивуха. Никаких массовых отравлений тяжелыми металлами.
Вывод напрашивался сам собой. Кажется я начинаю понимать, что именно хотел от меня Государь.
Полторы тонны ртути честно отработали свой цикл, извлекая золото. Десятки пудов желтого металла. Вот только весь этот объем прошел мимо казенных ведомостей, оседая тяжелым грузом в чьих-то бездонных карманах. Ртуть же списали для маскировки реального объема переработки. Ведь показав расход реагента, ты неизбежно светишь производственные мощности. Управляющие поступили умнее: раздули «потери», оправдывая скудную сдачу металла.
Вот прямо слышу прискорбное: «Старались, Ваше Величество, но технология подвела, все улетело в трубу».
В таблицу легла запись: «Березовский завод. Расход ртути превышает технологическую норму в 5 раз. Расчетное сокрытие добычи — до 80%».
Первый камень в фундамент обвинения заложен. Имен я пока не знал, зато отчетливо видел золотой след, несмываемый для того, кто владеет химией и арифметикой.
Я помассировал переносицу, пытаясь унять шум в голове. Прыгающие перед глазами цифры складывались в мозаику грандиозного воровства. Империю грабили нагло, с размахом, будучи абсолютно уверенными, что столичные чиновники не отличат плавильный тигель от ночного горшка.
От осознания масштаба, в который я влезаю, вырвался невольный присвист. Саламандра на набалдашнике тускло блеснула, словно подмигивая.
— Ну что ж, господа, — прошептал я. — Вы полагали, бумага все стерпит. Ошиблись. Бумага умеет говорить, и у меня она даст исчерпывающие показания.