Он изучающее посмотрел на меня.
— Орден? Любой орден дает право на личное дворянство, а мы решили с этим повременить. Медаль? Слишком мелко для такой услуги.
Император выжидающе замолчал.
— Подумайте, мастер. Чего вы хотите? Какую милость я могу оказать, не нарушая нашего осторожного плана?
Высокие двери кабинета распахнулись, прервав его речь. Лакей, согнувшись в поклоне, отступил в сторону. На пороге возникла Елизавета Алексеевна.
Супруга Александра в своем светлом платье казалась почти призрачной. Бледная, хрупкая, напоминающая фарфоровую статуэтку — ее не зря звали «белым ангелом». В ней сквозила какая-то прозрачная, нездешняя печаль, так диссонирующая с грязью, которую мы только что обсуждали.
Увидев наше совещание, она смутилась.
— Простите… Я не знала, что у вас совет.
— Все в порядке, Лиза, — Александр шагнул к ней, лицо его мгновенно разгладилось, сбросив маску озабоченности. — Мы уже заканчиваем.
Императрица перевела взгляд на меня. В глазах мелькнула искра узнавания.
— Мастер Саламандра? — тихо, почти шепотом произнесла она. — Я помню ваш складень. «Небесный Иерусалим». Свет, который вы зажгли в церкви… Это было настоящее чудо. Я часто молюсь перед ним. Спасибо вам.
Я склонился в глубоком поклоне. Похвала от женщины, которую при дворе почитали чуть ли не святой, была бесценной. Держась обычно в тени властной свекрови, она редко подавала голос, но для Александра ее слово имело особое значение.
— Рад служить, Ваше Величество.
Александр ухватился за момент, чтобы завершить аудиенцию.
— Обдумайте мое предложение, Григорий, — бросил он быстро. — И дайте ответ. Позже. Через адъютанта.
Аудиенция была окончена, однако Мария Федоровна явно имела свои планы.
— Мастер, — окликнула она, когда я собрался откланяться. — Раз уж вы здесь… Уделите мне минуту?
Она кивнула на боковой проход.
— Хочу показать вам… свои безделушки. И поговорить.
Намек был прозрачным. Разговор наедине.
— Почту за честь, Государыня.
Я вышел вслед за ней, попрощавшись с императорской четой.
Мы прошли небольшой коридор и оказались у высоких дверей. Они распахнулись показываяв просторную, залитую светом мастерскую, где ноздри щекотал родной запах машинного масла.
В центре, властно оккупировав пространство, громоздился токарный станок. Никаких игрушек для скучающих аристократок — передо мной стоял серьезный, хищный механизм работы Нартова, сверкающий бронзой и благородным красным деревом. Следы эксплуатации были налицо: станина припорошена свежей стружкой, на столешнице темнели масляные пятна. Вокруг в творческом хаосе лежали резцы, шлифовальные круги, необработанные куски яшмы, агата и молочного стекла.
Императрица направилась к верстаку. Шорох тяжелого шелка здесь звучал диссонансом. Взяв в руки небольшую шкатулку из карельской березы, она сделала это уверенно, по-хозяйски — так хватают любимый инструмент, а не веер на балу.
— При дворе, полагаю, уже сложили шутейки о моем увлечении, — произнесла она, не оборачиваясь. — Фрейлины шепчутся, что стоять у станка, глотать пыль и портить пальцы кислотой — дело не царское. Им милее пяльцы да акварель.
Палец Марии Федоровны ласково скользнул по станине.
— Здесь я нахожу покой, Григорий. Когда резец вгрызается в камень, когда из бесформенного булыжника медленно проступает профиль… мысли проясняются. Хаос отступает за порог. Весь мир оказывается на кончике резца.
Глядя на нее, я невольно вспомнил музейные каталоги будущего. Мария Федоровна «баловалась» ремеслом от скуки. При этом передо мной стоял настоящий мастер-токарь. В Эрмитаже двадцать первого века ее работы — настольные украшения из янтаря, изящные костяные чернильницы — выставлялись как образцы высокой точности. Она училась у лучших механиков Европы, сама чертила эскизы, а ее камея с Екатериной II на яшме считалась эталоном глиптики. Эта женщина, родись она в семье ювелира, а не герцога, стала бы великим мастером. Но золотая клетка этикета душила этот талант, выпуская его в такие вот редкие часы уединения.
Щелкнул замок шкатулки. Императрица протянула мне камею: профиль Александра на молочно-белом, полупрозрачном ониксе. Камень сложный, капризный, склонный к сколам.
— Что скажете, мастер? Только честно. Лестью я захлебываюсь в тронном зале, здесь мне нужно мнение мастера, человека, видящего камень, а не корону.
Камея легла в мою ладонь. Я поднес его к свету, вооружившись своей асферической лупой. Работа впечатляла. Тонкая, старательная, пропитанная любовью к модели. Однако глаз профессионала подмечает и технический брак.