— Зеркало Судьбы… — задумчиво произнесла она, пробуя слова на вкус. — Претенциозно.
Страх уступил место женскому любопытству. Она подошла к столу и провела ладонью по шершавой крышке.
— Открой, Клер.
Ножницы клацнули, перерезая бечевку. Сургуч брызнул красными осколками. Крышка поднялась, открывая нутро, выстланное плотной серой тканью.
В глубине лежал предмет, укутанный, словно младенец.
Сердце кольнуло дурным предчувствием. Коленкур хитер, как лис. Не намек ли это? Не насмешка ли?
— Доставай, — шепот был едва слышен.
Мадам де Ремюза извлекла дар и, откинув ткань, положила его на стол. Шелк соскользнул, обнажая суть.
Черный диск. Идеальный круг, оправленный в тусклое золото.
Жозефина отшатнулась. Первая мысль: траур. Черное зеркало. Атрибут вдовы или покойника. Радость от письма мгновенно выцвела, сменившись суеверным ужасом.
Она смотрела в эту гладкую поверхность, в которой не отражалось ничего, кроме потолка и смутной тени ее собственного страха. Бездна. Абсолютная пустота, заключенная в камень.
— Что это? — голос ее дрогнул, сорвавшись на фальцет. — Зачем он прислал мне этот мрак?
Взгляд Императрицы тонул в черном диске, затягиваемый гравитацией идеальной полировки. Не стекло, не металл — обсидиан. Кровь земли, застывшая на ледяном ветру, вулканическое стекло, рожденное в агонии огня.
— Ваше Величество, — мадам де Ремюза отшатнулась, пальцы судорожно стиснули нательный крест, спрятанный в декольте. — Не касайтесь. В таких вещах живут тени. Это… от лукавого. Дурной знак.
Страх компаньонки только усилил ее эмоции. Дочь Мартиники, вскормленная сказками старой няньки-креолки о духах вуду и знамениях, верила в приметы истовее, чем в государственные декреты. Черное — цвет утраты. Цвет вдовства.
— Зачем Коленкур прислал мне тьму? — повторила она. — Неужели это намек на траур?
Война не щадит императоров. Шальная пуля, ядро, болотная лихорадка… Смерть всегда дышала ему в затылок. Неужели этот черный глаз — вестник конца?
Но логика вступила в бой с суеверным ужасом. Коленкур — карьерист до мозга костей, царедворец, дрожащий за свое место. Отправить Императрице проклятие, рискуя головой и положением? Немыслимо.
— Нет, Клер. — Голос Жозефины окреп, хотя внутри все еще дрожала от страха. — Посол не самоубийца. Он назвал это «Зеркалом Судьбы». Инструментом истины. Возможно, истина и должна рождаться из тьмы.
Пальцы в тонкой лайке коснулись золотого обода. Металл хранил тепло майского солнца, но сам камень дышал могильным холодом. Тяжесть предмета оказалась обманчивой.
Стоило поднести его к лицу, как из антрацитовой глубины глянул призрак. Бледная кожа, испуг, застывший в расширенных зрачках, и беспощадная сетка морщин, которую обычное зеркало порой милосердно скрадывало. В черной воде камня, отражалась увядающая женщина, проигрывающая войну со временем. Красота осыпалась, как лепестки тех самых роз в саду, и вместе с ней уходила любовь Бонапарта.
Жозефина резко опустила руку.
— Записка, — Клер подняла с ковра выпавший клочок бумаги.
Никаких вензелей, никакой гербовой пышности. Почерк чужой — резкий, угловатый, летящий.
«Свет рождает тень, но и тень хранит свет. Поймайте луч солнца, Ваше Величество. И вы увидите того, кто всегда с вами, пока светит солнце».
— Поймать луч… — задумчиво повторила она. — Больше похоже на эксперимент, чем на гадание.
Солнце, клонившееся к закату, висело над кронами парка, заливая будуар янтарным медом. Пылинки танцевали в косых столбах света, пробивающихся сквозь окна.
— Зашторь окна, Клер. Оставь только щель.
— Мадам?
— Я сказала.
Бархат портьер отсек внешний мир, погрузив будуар в полумрак. Лишь узкое лезвие света, яркое и плотное, прорезало комнату, упираясь в светлый гобелен на стене.
Жозефина шагнула к этому лучу. Сердце сбилось с ритма, возвращая ее в детство, в ночи святочных гаданий. Что покажет русский обсидиан? Будущее? Или одиночество?
Черная поверхность перехватила поток света.
Поначалу ничего не происходило. Просто яркий, слепящий зайчик метнулся по потолку, скользнул по лепнине, не находя покоя.
— Пустышка, — выдохнула Клер с разочарованием и облегчением. — Просто полированный камень.
Жозефина медленно поворачивала тяжелый диск, нащупывая нужный угол атаки, словно артиллерист наводит прицел. «Поймайте луч», так написал мастер.
И вдруг бесформенное пятно на стене дрогнуло.
Свет перестал быть хаотичным. Он начал структурироваться, сжиматься и растягиваться, повинуясь невидимой огранке камня. Неровности поверхности, незаметные глазу, начали преломлять лучи, формируя сложнейший узор. Черный камень заработал.