— Триста шагов… — машинально перевел я. — Двести метров. Неплохо для гладкоствола.
Да, но мало для винтовки.
Штуцер отправился обратно на рогожу. Следующим в руки лег «англичанин».
— Бейкер райфл. Любимая игрушка 95-го полка.
Здесь чувствовалась порода. Ствол длиннее, ложе изящнее, баланс приятнее. Заглянув в дульный срез, я насчитал семь нарезов. Вот откуда точность. Однако сердце ружья оставалось прежним — тот же архаичный кремень.
— Продемонстрируй цикл перезарядки, — попросил я.
Толстой с готовностью извлек принадлежности: пороховницу, пули, промасленные пластыри.
— Хитрого ничего нет. Сыплешь порох. Пластырь на дуло, сверху пулю. И загоняешь.
В ход пошли шомпол и деревянная киянка.
— Забиваешь? — брови поползли вверх.
— А то! — крякнул граф, замахиваясь. — Пуля обязана идти туго, иначе в нарезы не врежется.
Под сводами подвала эхом отдался ритмичный стук. Граф вколачивал свинец с усердием кузнеца, загоняя пулю в ствол добрых тридцать секунд. Еще столько же ушло на возню с затравкой.
— Минута, — резюмировал я, наблюдая за этим средневековым фитнесом. — Боевая скорострельность — один выстрел в минуту.
— В горячке боя — раз в две, — честно поправил граф, утирая пот со лба.
Третий образец, французский карабин, оказался легче и красивее конкурентов, но страдал той же болезнью.
Разложенный на столе арсенал объединяла одна фатальная проблема.
Дульное заряжание.
Эргономика самоубийц. Чтобы перезарядиться, стрелок обязан встать в полный рост, превращаясь в идеальную мишень. О нормальной работе снайпера в положении лежа можно забыть.
Плюс кремневый замок. Вспышка на полке прямо перед носом слепит в сумерках, сбивая ночное зрение, а вдобавок работает отличным маркером для врага: «Я здесь, убейте меня». А дождь? Немного влаги — и грозное оружие превращается в бесполезную палку.
В сравнении с тем, что хранила моя память, это был каменный век. Трехлинейка Мосина, унитарный патрон, капсюль, скользящий затвор.
Между нами лежала технологическая пропасть в сто лет.
— Ну как? — нетерпеливо спросил Толстой. — Годится?
— Для парада — вполне, — я вернул карабин на стол. — Для современной войны… Это мушкеты, Федор Иванович. Дорогие, качественные, но мушкеты.
— А тебе чего надобно?
— Мне нужно оружие, которое стреляет быстрее, чем ты успеешь перекреститься. И бьет туда, куда я смотрю, а не туда, куда Бог пошлет.
Толстой нахмурился, шевеля густыми бровями.
Лекцию о капсюлях-воспламенителях, бумажных гильзах и расширяющихся пулях я решил отложить. Сейчас его мозг и так перегружен, не стоит добивать товарища.
— Пойдем на полигон, Федор Иванович. Хочу «понюхать» порох.
Граф кивнул, собирая боеприпасы.
Выбравшись из подвала на свежий воздух, мы направились к земляному валу. Солнце уже касалось горизонта, окрашивая небо в багровые тона.
В руке я сжимал карабин, ощущая его неуклюжесть. Но в мыслях я уже держал совсем другое оружие. То, чертежи которого проступали в голове все отчетливее.
Толстой вышагивал впереди, неся английское оружие с благоговением, подобающим выносу святых мощей. Мне же досталась роль вьючного мула — нес все остальное.
— Гляди, Григорий, — граф кивнул на мишень — грубо сколоченный щит с угольным кругом, белеющий у подножия вала. — Триста шагов. Для гладкоствола — несбыточная мечта. Для штуцера — рутина.
Он принялся за дело, и я машинально потянулся к карманным часам.
Движения Толстого завораживали четкостью. Зубы рвут бумажный патрон, часть пороха на полку, щелчок крышки, остальное — в жерло ствола. Пуля, обернутая в промасленный кожаный пластырь, ныряет в дульный срез.
И тут началась каторга.
Выхватив стальной шомпол и уперев приклад в сырую землю, граф навалился на инструмент всем весом. Свинец в кожаной рубашке отчаянно сопротивлялся нарезам. Толстой кряхтел, краснел и работал корпусом, словно бурлак. Это занятие имело мало общего со стрелковым искусством. Он повторил свои действия, которые я уже видел с «англичанином» в лаборатории.
Тридцать секунд.
Свинец наконец сел на порох. Граф, отбросив шомпол, взвел курок и вскинул штуцер.
Сорок пять секунд. Недопустимо долго.
Выстрел. Сначала сухо клацнул кремень, затем шипящая вспышка на полке опалила надвигающиеся сумерки, и лишь спустя мучительную долю секунды — грохот основного заряда.
Я скривился. Этот проклятый «затяжной выстрел» — врожденный порок кремневых систем. За время между вспышкой затравки и вылетом пули ствол неизбежно уходит с линии прицеливания, повинуясь рефлексам стрелка.