— Выходит, победа в научном споре осталась за вами?
— Победила дружба, — уклончиво ответил он, поглаживая бархат камзола. — И бургундское. Отменное вино, доложу я тебе, французы знают толк в брожении.
И вдруг произошла перемена настроения, просто мгновенно. Веселость слетела с него. Хмельной блеск в глазах угас. Явился цепкий взгляд инженера, решающего сложную задачу. Передо мной снова сидел тот самый Кулибин, чьи мосты и часы восхищали академию.
— Однако я здесь не ради баек, Григорий.
Он подался вперед и понизив голос.
— Пока ты тут с царедворцами и попами политесы разводишь, я в городской мастерской ночевал. Опытничал тайком, чтобы ни одна живая душа не прознала.
— И что же там родилось, в тишине?
Старик сузил глаза. Я смотрел на него и не узнавал. При нашей первой встрече он был просто вредным капризным чудаком. Сейчас же, будто лет двадцать слетели вмиг. Я тешил себя надеждой, что приложил руку к его жажде жизни.
— Собирайся. Едем. Ты обязан это видеть.
— Сейчас? — Я бросил взгляд на темное окно. — Ночь глухая.
— Самое время, — отрезал он тоном, не терпящим возражений. — Такое при свете дня показывать опасно. Народ перепугаем, лошади понесут, бабы креститься начнут на каждом углу.
Он вцепился мне в рукав, увлекая к выходу с неожиданной силой.
— Идем! Экипаж у крыльца. Я отвезу.
Спорить было бесполезно. Вид Кулибина — возбужденный, торжествующий, с горящим взором фанатика — бы красноречив. Он действительно сотворил нечто, для чего утро могло наступить слишком поздно.
Накинув плащ и водрузив шляпу, я кивнул Ване, дремавшему у двери. Тот молча скользнул наружу, занимая место рядом с кучером.
Мы вышли в сырую петербургскую ночь. У крыльца чернела наемная карета, лошади нетерпеливо перебирали копытами, выдыхая пар. Кулибин распахнул дверцу, приглашая меня внутрь темного зева экипажа.
— Прошу, мастер. В будущее.
Я забрался внутрь, поудобнее перехватив трость. Экипаж тронулся с места.
Подпрыгивая на мерзлых ухабах, карета неслась по ночному тракту так, словно на козлах сидел сам вельзевул. Впрочем, единственным нашим преследователем оставалось мое собственное любопытство. В темноте кабины лишь изредка, повинуясь пляске лунных лучей, вспыхивал профиль Кулибина. Скрестив руки на груди, старик хранил красноречивое молчание, изредка нарушаемое многозначительным хмыканьем. То и дело он потирал подбородок, буравя меня взглядом, в котором плескалось пьяное лукавство.
— Иван Петрович, — я погладил набалдашник трости, терпение мое иссякало. — Полно вам душу мотать. Что за тайны мадридского двора? Что вы придумали? Двигатель? Вряд ли, сроки не те. Новый прецизионный станок? Гидравлический пресс? Или новый насос?
Кулибин рассмеялся, и в этом смехе слышалось торжество безумца.
— Насос… Бери выше, Григорий. Насосу — вода, а моему зверю… Ему подавай само время. Вперед.
Подавшись вперед, он обдал меня густым амбре из кларета и табака. Речь его, сбивчивая и быстрая, напоминала рассыпавшийся механизм: термины мешались с простонародными словечками, а смысл ускользал. Слушая этот поток сознания, я пытался вычленить хоть крупицу логики. Химический реактор? Исполинская горелка?
— Накрутил я там, брат… Самому лукавому рога наставил, ей-богу! — Изобретатель входил в раж, размахивая руками. — Трубки взял, медь, сталь лучшую. Всё в единый узел стянул.
— Каков функционал? — вопрос повис в воздухе.
В полумраке кареты старик казался пьяным то ли от вина, то ли от собственного величия. Его загадки пугали, сквозь них просвечивало нечто грандиозное и, возможно, опасное.
— Узришь — глазам не поверишь, — пообещал он, понизив голос до шепота. — Я и сам, порой, сомневаюсь. Будто духа вызвал.
Колеса застучали по мостовой — мы въехали в спящий Петербург. Редкие фонари выхватывали из темноты мокрую брусчатку. Свернув на Невский, экипаж проносился мимо дворцов. Этот город, переживший наводнения, дворцовые перевороты и пышные парады, ко многому привык. Однако то, что вез нам навстречу нижегородский механик-самоучка, могло удивить даже эти гранитные стены.
— Прибываем, — Кулибин прильнул к окну. — Вон и логово нашей «Саламандры».
Нашей. Мне нравится с какой лаской он произнес это. Ворота во двор, повинуясь предупрежденному заранее сторожу, уже были гостеприимно распахнуты. Карета, скрипнув рессорами, встала посреди двора.
Выбравшись наружу, я поежился от сырости.
— Туда.
Кулибин указал на дальний сарай, обычно служивший кладбищем для некондиции и старого хлама.