— Лишь на необходимость соблюдения процедуры. Прежде чем сей необычный дар будет преподнесен Помазаннику Божьему, он обязан пройти духовное освидетельствование. Церковь не имеет права на ошибку. Вдруг свет этот имеет природу… скажем так, сомнительную? А механика — лишь искусный морок, отвлекающий от молитвенного созерцания?
Тон его оставался безукоризненно вежливым, почти отеческим. Он лишь выражал «глубокую озабоченность» — любимое оружие бюрократов всех времен и народов. Сомнение церковника, столкнувшегося с технологией, которую он не может классифицировать.
— Я распоряжусь о создании особой комиссии, — вынес он вердикт. — В нее войдут лучшие богословы и изографы Лавры. Они всесторонне изучат ваше творение. Обсудят допустимость внедрения механики в сакральное искусство. И вынесут свое авторитетное заключение.
Схема была гениальной в своей простоте. Идеальный капкан, из которого не вырваться. Он не опускался до грубых обвинений в ереси или сомнений в подлинности камней. Напротив, он душил мое творение в объятиях, восхищаясь им до смерти. Он не сказал «нет». Он сказал «подождем». Этот вердикт в исполнении церковной машины хуже отказа — это вечное чистилище для проекта. Мой складень брали в заложники под самым благовидным, железобетонным предлогом — заботой о чистоте догмы.
— А до тех пор, — заключил Митрополит, его взгляд стал колючим, — реликвия останется в стенах обители. В нашей ризнице, под надежным присмотром и охраной.
Переводя на язык коммерции можно сказать: оплата замораживается на неопределенный срок. Комиссия может заседать неделями, утопая в схоластических спорах о природе света, допустимости шестеренок в деле спасения души и каноничности изображения. Благо, скоро им нужно будет что-то вручить Государю, значит времени у них не так уж и много.
Молчание затягивалось. На языке вертелись аргументы об оптике, о законах физики, в конце концов. Но я промолчал. Пытаться объяснить что «божественный свет» — это грамотно выставленный рефлектор, а движение створок — результат работы эксцентрика? Глупость. Любое возражение сейчас будет истолковано как бунт зарвавшегося ремесленника против духовной власти. Как попытка торгаша поставить свои сребреники выше чистоты веры. В этой игре у меня не было козырей.
Передо мной выросла стена Догмы. Гранитный монолит многовековой традиции. В своей гордыне человека двадцать первого века я принес им нечто, опередившее время, — и они, восхитившись, тут же испугались. Испугались открывать этот ящик Пандоры. Если сегодня мы допустим движущуюся икону, что будет завтра? Механическое кадило? Паровой орган на литургии? Мое творение было для них опасной технологической ересью, облеченной в золото и сапфиры. Вызовом их статичному миру.
Я покидал покои Митрополита в гробовом молчании. Спину сверлил тяжелый взгляд хозяина кабинета.
Только когда сани вырвались за монастырские стены и понеслись по набережной, я смог выплеснуть эмоции. Когда я вкратце пересказал события, Толстого прорвало.
— Лиса в рясе! — взревел он, пугая кучера так, что тот втянул голову в плечи. — Они же могут и сжечь эту штуку, клянусь! Сжечь!
Граф изрыгал проклятия на смеси русского, французского и английского, мешая богословские термины с портовым матом.
Я же меланхолично смотрел на серый лед Невы и чувствовал лишь опустошение. Насколько вчера было хорошо на душе, настолько сейчас тоскливо.
Родные стены «Саламандры» облегчения не принесли. Поездка в Лавру выжгла топливный бак досуха, оставив горький привкус. Механически кивая на приветствия, я пересекал зал.
Рука уже тянулась к массивной дверной ручке, чтобы отгородиться от мира в кабинете, когда периферийное зрение выхватило две фигуры.
Варвара Павловна и Воронцов. Они не разговаривали, просто стояли, глядя в разные стороны, но пространство между ними звенело от напряжения.
Шаг замедлился сам собой. Привычный образ моей «железной леди», управляющей этой ювелирной империей, рассыпался. Варвара сейчас напоминала сломанный механизм. Плечи опущены под невидимым грузом, пальцы сцеплены в замок до мертвенной белизны, а под глазами залегли резкие тени бессонницы.
Рядом, мрачнее грозовой тучи, стоял Алексей. Он ожесточенно сжимал перчатки. Губы сжаты в тонкую линию, взгляд опущен — воплощение сдерживаемой ярости.
Они меня не замечали, запертые в коконе своей безмолвной драмы.
Глобальная катастрофа с Митрополитом мгновенно сжалась, превратившись в фоновый шум. Приоритеты перестроились.
А ведь я все решил и подготовил для решения вопроса этих двоих. Но заказ императрицы выбросил меня из планомерной жизни.