Чувство вины полоснуло по нервам.
Разбивать ледяное молчание пришлось самому. Я направился к ним.
— Доброго утра, — поздоровался я.
Оба вздрогнули, словно от удара током, и подняли на меня глаза. Варвара тут же отвела взгляд, пряча боль, а Воронцов упрямо уставился мне в лицо с каким-то отчаянным вызовом. Ответа не последовало.
— Варвара Павловна, Алексей Кириллович, — отчеканил я, опираясь на трость и глядя на них прищурившись. — Мне нужно с вами поговорить. Прошу пройти ко мне в кабинет.
Развернувшись на каблуках, я двинулся к лестнице, не оглядываясь. Спиной я чувствовал их колебание, но спустя секунду услышал тяжелые, нерешительные шаги следом.
День, начавшийся с политического фиаско, имел все шансы закончиться личной катастрофой.
Глава 4
Щелчок дверного замка отсек нас от внешнего мира. В кабинете были зажжены свечи, Прошка видимо уже подсуетился.
Застыв у окна, Варвара демонстрировала нам исключительно напряженную спину — заснеженный двор ее явно не интересовал. Воронцов же, скрестив руки на груди, изображал статую. Его лицо превратилось в каменную маску, а пальцы до побеления впились в предплечья, сдерживая рвущуюся наружу ярость.
Они молчали.
Садиться я не стал. Опершись на трость с серебряной саламандрой, я молча разглядывал эту мизансцену поверх разбросанных чертежей. Лезть в душу, играть в исповедника или сводню? Увольте. Передо мной разворачивалась критическая ошибка в архитектуре предприятия, грозящая обрушить весь проект. Моя задача — устранить ошибку, пока система не рухнула.
В камине трещало полено, снаружи тоскливо выл ветер, под сапогом гвардейца предательски скрипнула половица. Оба застыли, словно экспонаты в музее восковых фигур: Варвара, сгорбившись, пыталась слиться с серым светом, Воронцов напоминал сжатую до предела пружину.
Пауза затягивалась. Тишина работала на меня, вытягивая из них слова, застрявшие в горле.
Первым сломался Воронцов. Бездеятельность для него была пыткой.
— Я сделал Варваре Павловне предложение, — хмуро произнес он, сверля взглядом стену. Голос звучал чужим. Так офицеры зачитывают список потерь после боя.
— А я отказала. — Слова Варвары отдавали холодом. Она даже не обернулась.
Два выстрела в упор. Будущее убито. Плечи Варвары несли на себе всю тяжесть мира, а в кулаках Алексея билось бессилие мужчины перед преградой, которую нельзя взять штурмом. Их аргументы и страхи были понятны без слов. Каждый день я сам бился лбом об этот стеклянный потолок сословных предрассудков.
Утешения здесь бесполезны. Любая фраза вроде «все образуется» были бы глупостью. Мы все понимали расклад: в этой реальности, по этим правилам, счастливого финала не предусмотрено.
— Причины вашего отказа ясны, Варвара Павловна, — мой голос звучал механически. Жалость сейчас только помешала бы. — Статус. Светские приличия. Вы — дворянка, вдова офицера. Стать женой человека, как Алексей Киоиллович, оставаясь при этом… моей наемной работницей? Невозможно.
Я намеренно ударил по больному. Формально — несправедливо, это не отражало и сотой доли ее реального веса в делах, но именно так это выглядело через призму светских условностей. Приказчица. Экономка. Прислуга.
Воронцов дернулся. Возразить ему было нечего. Жестокая социальная механика не терпит сантиментов, и правда их мира сейчас бросала тень на его честь.
— Ваша позиция, Алексей Кириллович, тоже прозрачна, — я перевел взгляд на него. — Честь мужа не позволяет жене служить за жалование.
Сделав паузу, я позволил им осознать тупик. Я здесь не для того, чтобы судить или мирить. Я анализирую вводные данные.
— При нынешних порядках у этой задачи нет решения. Следовательно, — я жестко посмотрел на них, — порядки нужно менять.
Варвара недоуменно обернулась, в ее взгляде мелькнула искра надежды. Воронцов нахмурился, явно не доверяя услышанному.
Идея зрела еще с момента ее подачи, спасибо Элен. Моя империя разрослась, управление ею в ручном режиме становилось неэффективным. Требовалось четкое разделение: «искусство» — моя личная работа над шедеврами, душа «Саламандры», и «ремесло» — коммерческий локомотив, который можно и нужно делегировать. Личный кризис этих двоих стал идеальным триггером для запуска рискованной реформы.
— Дело вовсе не в любви и чести, — я сел за стол, прикладывая трость к столу. — Все упирается в статус. Его-то мы и изменим.
Я усмехнулся: