Впрочем, мысль о вечере у Волконской грела меня. От роли «русского Архимеда» и «человека-саламандры» у меня уже сводило скулы. Вся эта мишура, которую я сам же кропотливо выстраивал, кирпичик за кирпичиком, начинала давить своей громоздкостью.
Мне хотелось пойти туда по другой причине. Ради собеседника.
Встреча на ярмарке и короткий диалог стали для меня глотком. Среди удушливой атмосферы интриг и постоянной борьбы за место под солнцем Жуковский оказался единственным живым человеком. С императрицей я говорил как верноподданный, взвешивая каждое слово. Со Сперанским — как полезный механизм, смазанный лестью. С Толстым — как с соратником.
Но только с этим печальным, витающим в эмпиреях поэтом я говорил как с самим собой. Он был единственным, кого интересовало не «сколько это стоит» и не «как это использовать», а «зачем это создано».
Я выудил из ящика лист бумаги и свою любимую ручку. Ответ вышел лаконичным. Благодарю, польщен, непременно буду.
Запечатав конверт, я окликнул ученика.
— Прошка! Дуй на Гороховую. Адрес помнишь?
Мальчишка подхватил письмо, и лицо его расплылось в довольной, заговорщицкой ухмылке. Он прекрасно понимал, что сейчас он доверенное лицо, связной в важной господской переписке.
Дверь хлопнула, оставив меня в тишине кабинета. Взгляд упал на медную трость, затем на приглашение. Впереди маячил вечер, выход в свет. А княгиня-то была очень хороша. Я хмыкнул, старый пес встал в стойку. Но ведь тело молодое, энергичное.
Оставшись в тишине кабинета, я вдруг ощутил, что стены начинают давить. Разрешение кризиса с Варварой принесло облегчение, но это было чувство капитана, который чудом провел корабль мимо рифов и теперь дрейфует в полном штиле. Паруса обвисли, команда расслабилась, а капитана гложет иррациональный зуд. Энергия, мобилизованная для борьбы, не находила выхода.
Ноги сами понесли меня прочь из кабинета, вниз, в «машинное отделение» моего особняка. Проверить «гвардию». Узнать, как проходит их боевое крещение заказом Жозефины.
Еще на лестнице, сквозь толстые перекрытия, я уловил характерный, высокий визг шлифовального станка, вгрызающегося в камень. Звук рабочий, правильный. Дверь в большую мастерскую оказалась приоткрыта, выпуская в коридор полоску желтого света и запах перегретого масла. Оттуда, перекрывая механический вой, неслись возбужденные голоса.
Стараясь не наступать на предательскую скрипучую половицу, я приблизился к проему.
Увиденное заставило губы растянуться в довольной ухмылке.
Трио моих «мушкетеров» — Илья, Степан и даже сам Кулибин — нависли над главным верстаком. Работа стояла, но процесс шел. Прямо на столешнице, игнорируя летящую стружку, Кулибин огрызком мела вычерчивал какую-то дикую кинематическую схему — рычаги, противовесы, векторы сил. Тыча в рисунок черным от графита пальцем, он басил, перекрывая шум привода:
— … угол атаки притира менять надо! Острее бери! Иначе завалишь рельеф к чертям собачьим!
— Да куда тебе острее, Иван Петрович⁈ — кипятился Степан. — Металл потечет, жало хруснет! Тут не угол, тут подачу сбавлять надо, на малых оборотах идти!
— Оба мимо, — вмешался Илья. — Не в угле дело и не в скорости. Воска в пасту добавить надо, жирнее сделать. Тогда резец как по маслу пойдет, без сколов.
Они перебивали и перекрикивали друг друга, в этом гвалте не было ни грамма злобы. Эдакий мозговой штурм образца 1809 года.
Взгляд скользнул мимо спорщиков на край верстака. Там, на зеленом сукне, покоилась бездна. Обсидиановый диск казался дырой в пространстве. Он впитал в себя свет, возвращая искаженные, перевернутые отражения спорящих мастеров. Идеальное зеркало. Ни единой матовой проплешины, ни микроскопической царапины, ни «апельсиновой корки».
Они сделали это. Без няньки. Без моих подсказок и пинков. Сами.
Прикрыв дверь так же бесшумно, как открыл, я прислонился спиной к прохладной стене коридора. Мой метод — бросить щенков в воду — сработал. Я заставил их включить голову, превратил исполнителей в творцов. Теперь это команда.
Французский заказ с плеч долой. Но эйфория длилась недолго. Вакуум в голове никуда не делся. Впереди маячили две глыбы: заказ от Екатерины Павловны и, что еще страшнее, проект для Вдовствующей императрицы. А у меня — ни чертежа, ни идеи, ни искры. После всех эмоциональных горок вдохновение отключилось, как перегоревший предохранитель.
Нужен внешний импульс. Катализатор.
Элен? Ее острый ум. То, как изящно она препарировала ситуацию с Варварой, найдя выход там, где я видел лишь тупик. Она была моим камертоном. Живым генератором случайных чисел, который помогал мне настроить собственную оптику.