Решено. Надо ехать. Заодно расскажу о победе, разложу карты на столе. В атмосфере ее странного дома, где сплетались нити всего Петербурга, моя заклинившая мысль могла наконец стронуться с места.
— Иван! Заложить экипаж! — крикнул я, выходя в прихожую.
Улица встретила тяжелым духом оттепели. Весна брала свое, ломая зимнюю блокаду. С карнизов дробно стучала капель, сугробы почернели и осели, напоминая грязные сахарные головы, а по брусчатке, журча, неслись мутные ручьи. Я вдохнул этот воздух полной грудью. Позади, неслышной тенью, вырос Иван. Его внушительная фигура легла темным пятном на мокрые камни мостовой.
Колеса экипажа заскрежетали по влажной брусчатке Английской набережной, останавливаясь у знакомого фасада. Окна, глядящие на свинцовую Неву, слепо чернели. Со стороны внутреннего двора пробивался тусклый, болезненный свет. Салон сегодня не принимал, и тишина, окутавшая всегда оживленный особняк, была необычной.
Я привычно двинулся к боковому входу, ведущему в приватные покои, минуя парадное крыльцо. Стучать не пришлось: старый слуга распахнул дверь довольно быстро. Однако вместо дежурного профессионального радушия на его лице застыла тревожная маска.
— Мэтр Григорий, — поклонился он, пряча глаза. — Мадам… несвободна. Но скоро освободится. Прошу наверх.
Минуя ступени узкой винтовой лестницы, заглушавшей шаги мягким ворсом, я вошел в знакомый будуар.
На пороге я остановился. Внутренний гироскоп качнулся, сигнализируя о сбое.
Идеальное пространство будуара, напоминающее витрину дорогого ювелирного, поразила энтропия. На спинке кресла сиротливо висела скомканная, будто в спешке сорванная кашемировая шаль. На столике стыла чашка шоколада, подернутая матовой пленкой, а на паркете валялась книга с варварски переломленным корешком. Огонь в камине умирал, поедая последние угли.
Но хуже всего был запах. Сквозь тонкий, пудровый аромат духов Элен пробивался чужеродный, агрессивный дух тяжелого мужского одеколона — мускус и табак.
Опустившись в кресло у камина, я нахмурился.
Дом молчал. Ни переборов клавесина, ни звона хрусталя, ни шелеста платьев горничных. За окном выл балтийский ветер, швыряя в стекло горсти дождя, да внизу, на конюшне, тревожно всхрапнула лошадь.
Минут десять я сидел неподвижно, анализируя обстановку, когда дверь в спальню, до этого плотно пригнанная к косяку, распахнулась с резким стуком.
На пороге стояла Элен.
Образ, который я привык видеть исчез. Передо мной стояла женщина в простом белом пеньюаре, с рассыпавшимися по плечам волосами. Без грамма грима ее лицо казалось прозрачным, словно с него стерли все краски жизни.
Она была «разобрана». Демонтирована.
Но страшнее всего были глаза. Из них исчез ироничный прищур. Там плескался ужас загнанного зверя.
Заметив меня, она дернулась всем телом. Рука судорожно взметнулась к горлу, пальцы впились в кожу, а губы скривились в беззвучном крике.
— Григорий… — рваным шепотом вырвался звук из ее груди.
Пошатнувшись, она сделала шаг и навалилась плечом на дверной косяк, не в силах держать равновесие. Ее взгляд был прикован ко мне, но фокус был сбит — она смотрела сквозь меня, словно ожидая увидеть за моей спиной призрака.
Я вскочил с кресла.
— Что случилось?
Глава 6
Элен, словно в бреду, добралась до дивана и упала в подушки, пряча лицо в ладонях. Плечи ходили ходуном от мелкой, судорожной дрожи. Вид этой стальной леди, способной одним прищуром усмирить гвардейского полковника, вызывал оторопь: передо мной была насмерть перепуганная девочка.
Опустившись рядом, я в замешательстве постукивал пальцем по серебряной саламандре на рукояти трости. Прикосновения, утешения — любой жест сейчас выглядел бы фальшиво.
— Он был здесь, — шепот просочился сквозь пальцы. — Он…
— Кто «он»?
Я нахмурился.
Элен медленно отняла руки от лица. Ни кровинки, кожа напоминает пергамент, а в расширенных зрачках плещется ужас.
— Отец.
Я даже перестал дышать. Отец. Призрак екатерининской эпохи, могущественный вельможа, ее создатель и палач в одном лице. Сначала вылепил дочь по своему подобию, закалил характер, а потом, ужаснувшись результату, выбросил из жизни, откупившись деньгами, словно закрыл смету по неудачному проекту. Мне казалось, он доживает век где-то далеко. Просчет. Грубый просчет.