Она оценила ход. Я выиграл время. Теперь оставалось самое сложное — одним точным, невидимым ударом вернуть механизм к жизни.
— Позвольте мне… ободрить эту стыдливую особу, — продолжил я, со спокойной уверенностью, которую реально начал испытывать. Самовнушение — великая вещь.
Шарить по карманам в поисках стальной спицы или отвертки было бы верхом непрофессионализма — суетливый жест перепуганного ремесленника, пытающегося спасти шкуру. Я же превращал технический провал в элитный перформанс, импровизированный спектакль одного актера, следовательно, реквизит требовался соответствующий моменту. Изящный, женственный и неожиданный.
Мой выбор пал на ближайшую фрейлину — юную и скромную княжну Волконскую, насколько я помнил последние новости о свите императрицы. Воронцов успел провести краткий ликбез.
Девушка, чьи щеки пылали пунцовым цветом от волнения, явно переживала происходящее острее остальных, кусая губы.
— Княжна, не окажете ли честь, одолжив мне на мгновение ваше тайное оружие? — вопрос прозвучал мягко, сопровождаемый поклоном с легким налетом интимной доверительности.
Волконская вздрогнула, словно от удара током, и испуганно захлопала длинными ресницами, совершенно дезориентированная.
— Вашу шпильку, сударыня, — пояснил я, добавляя в улыбку чуть больше тепла. — Поверьте мастеру: иногда для самого сложного замка требуется самый изящный и нежный ключ.
По залу вновь прошелестел смешок, но теперь в нем не было яда — некое одобрительное оживление. Градус напряжения падал. Краем глаза я заметил, как императрица, кокетливо прикрыв губы веером, что-то с улыбкой шепнула соседке. Внимание монаршей особы было захвачено. Теперь они зрители в ложе. Екатерина Павловна подалась вперед, прищурившись: она пыталась разгадать мой маневр. Дюваль же скривился, будто раскусил лимон: француз-прагматик не понимал, какую комедию я ломаю и зачем мне дамская бижутерия.
Княжна, окончательно смутившись, но повинуясь едва заметному жесту государыни, дрожащими пальцами извлекла из своей высокой, сложной прически длинную перламутровую шпильку. Покраснев еще гуще, она протянула ее мне.
Я принял предмет так, как секундант принимает шпагу перед дуэлью — бережно, с уважением. Это действие выходило за рамки простой починки. Это была демонстрация абсолютного контроля над ситуацией. Посыл читался так: проблема настолько ничтожна, что для ее решения достаточно дамской безделушки.
Вернувшись к столику, я намеренно не стал склоняться над ларцом, закрывая обзор спиной. Вместо этого я аккуратно развернул тяжелый корпус из эбенового дерева задней, глухой панелью к себе, но боковой гранью к публике. Идеальный ракурс: они видели мой сосредоточенный профиль, спокойные руки, но само «операционное поле» оставалось скрытым. Театральная интрига достигла апогея.
Пальцы левой руки легли на резной орнамент. Они скользили по дереву, считывая рельеф, пока не нашли искомую точку — крошечное отверстие в центре сложного завитка, замаскированное под естественную пору древесины. Я предусмотрел этот порт еще на этапе чертежей. Любая сложная кинематическая схема обязана иметь возможность для внешней юстировки без разбора корпуса. Аксиома. Мой «аварийный люк». Мой «черный ход».
Урок, выученный мной в другой жизни. Очень давно.
Едва подушечки пальцев нащупали микроскопическое углубление, реальность вокруг дрогнула и рассыпалась. Душный, пропахший воском и духами зал Гатчинского дворца исчез.
Меня швырнуло назад — или вперед? — в стерильный холод кондиционированного воздуха двадцать первого века. Дубай. Приватный демонстрационный зал в пентхаусе «Бурдж-Халифа». Я на пике, нагл, талантлив и самоуверен до идиотизма. На столе из черного стекла стоит «Галактика» — сложнейший механический планетарий из драгоценных камней, созданный по заказу нефтяного магната. Я лично вез его, уверенный в собственной гениальности.
Я помню тот парализующий ужас, когда при нажатии кнопки планеты отказались вращаться. Резкий перепад давления в багажном отсеке бизнес-джета сыграл злую шутку: вакуумная смазка загустела, микронный люфт исчез, и шестерни встали намертво. А у меня не было «черного хода». Конструкция была герметичной.