Она вырвалась из моих рук. Прошла к камину, где еще тлели угли, и с силой уперлась лбом в холодный, полированный мрамор каминной полки. Было видно, как дрожит ее спина.
— Он сказал мне, — прошептала она голосом, лишенным жизни. — Отец. Он сказал это не просто так, не мимоходом. Он подошел ко мне вплотную, заглянул в глаза. Он наслаждался каждым словом. Он сказал, что мальчик… «испорчен».
Я удивленно посмотрел на Элен.
— Что значит «испорчен»? — я нахмурился. — Он болен?
— Хуже, — выдохнула она, не оборачиваясь. — Гораздо хуже. Это «порча крови». Фамильная. То, о чем в нашем роду всегда шептались в темных углах. То, чего боялись больше чумы и больше разорения. «Слабость нервов», «помрачение ума»… Безумие. Оно передается из поколения в поколение, как проклятие. Мой дед… он закончил свои дни в запертой комнате, разговаривая с тенями. Его сестра бросилась в реку. Это… это в нас.
Она говорила, и я слушал, и ее слова рисовали картину какого-то готического романа ужасов.
— Он привез его сюда не из-за отцовских чувств, — ее голос сорвался. — Он привез его сюда, чтобы показать мне живое доказательство. Сказать без слов: «Смотри. Вот он. Такой же, как ты. Такой же, как все мы. От этого не убежать. Это в твоей крови. И тебя это тоже ждет». Он притащил его, чтобы я посмотрела в лицо своей собственной судьбе.
Я хотел что-то сказать, но оборвал себя на полуслове. Кажется я начинаю понимать. До меня дошло. Дело было не в мальчике. Не в деньгах, которые потребуются на его содержание. Не в скандале, который разразится, если кто-то узнает о таком бастарде в ее доме. Все это было вторично. Мелко.
Я смотрел на ее спину и видел то, чего она боится. Будто ужас человека, заглянувшего в зеркало и увидевшего там не свое отражение, а медленно разлагающийся труп. Приговор, от которого нет спасения. Жуть.
Вся ее сила и воля. Вся ее империя, построенная на уме и железном самообладании, — все это рушилось из-за одного-единственного слова — «порча». Это был страх за будущее. Страх, что однажды эта тьма проснется и в ней. Она боялась, что если она когда-нибудь решится на самое сокровенное — родить своего ребенка, — она передаст ему это проклятие и он будет обречен его на ту же участь, что и этот несчастный мальчик. А папаша-то у нее редкостная сволочь.
И, конечно, социальный ужас. Я представил себе, как слух поползет по Петербургу. «А вы слышали, у мадам Элен… дурная кровь». Ее салон опустеет за один день. Никто не захочет пить чай из рук представительницы «проклятого» рода. Все ее враги — а их у нее было предостаточно — получат в руки несокрушимое оружие, чтобы уничтожить ее. Не ее дело, а ее саму, ее суть.
— Где он? — спросил я тихо.
Она махнула рукой на дверь, ведущую в соседнюю комнату. Я направился туда. Не знаю зачем. Простое любопытство? Не могу объяснить. Тот случай, когда интуиция важнее логики.
Комната была небольшой гостевой спальней, в ней было холодно и неуютно. Пахло пылью. В глубоком кресле у окна сидел мальчик. Он был еще меньше, чем я его себе представил. Светлые, белесые волосы, тонкая шейка, огромные, серьезные глаза на бледном лице. Худой до невозможности. На нем был дорогой костюмчик, но сидел он на нем мешковато, словно с чужого плеча. Он смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. У него был заметен легкий, но постоянный тремор — пальцы мелко подрагивали. Взгляд был апатичным, отсутствующим.
Я подошел и опустился на корточки рядом с его креслом, стараясь двигаться плавно, чтобы не напугать его. Он даже не поднял головы. Было ощущение, будто его мир был сжат до размеров узора на старом персидском ковре, в который он так пристально всматривался.
— Здравствуй, — сказал я как можно мягче. — Меня зовут Григорий.
Он молчал. Его плечи были напряжены, крошечные ладошки сжаты в кулачки. Он был похож на замерзшего воробушка.
— Твой отец сказал, тебя зовут Николя? Красивое имя.
Он чуть заметно кивнул.
Я не стал его больше расспрашивать. Не стал лезть с дурацкими вопросами. Я просто сел рядом, на холодный пол и смотрел, как ювелир, изучающий незнакомый, сложный камень. Я привык видеть то, что скрыто. Различать истинную природу минерала под грубой, неказистой коркой. Видеть внутренние трещины, включения, игру света, которую не заметит обычный глаз.
Я смотрел на неестественно бледную, почти восковую кожу ребенка. У него были тусклые, безжизненные волосы. В огромных, серьезных глазах, в которых не было ни детского любопытства, ни страха, была апатия. Я смотрел на непрекращающийся, мелкий тремор, который заставлял его пальцы подрагивать.