К счастью, я уже доказал ранее, что некоторые познания в медицине у меня шире. А доказательством тому был я сам. Даже непроизвольно захотелось почесать шрам от стилета.
— Это означает, — я посмотрел на Элен, — что это не наследственное. И это излечимо.
Она смотрела на меня, потом на Беверлея, который все еще стоял, как громом пораженный, и ее губы дрожали.
— Как? — прошептала она. — Как его лечить? Какими микстурами?
— Никакими, — твердо ответил я. — Лекарств от этого яда еще не придумали. Здесь нужно другое. Мы поможем организму исцелить себя самому.
Я повернулся к Беверлею, который начал выходить из прострации и теперь смотрел на меня с напряженным вниманием ученого.
— Доктор, я прав? Первое правило при отравлениях — немедленно устранить источник яда.
— Безусловно! — подхватил он, его мозг врача мгновенно включился в работу. — Изолировать пациента от причины хвори.
— Вот именно, — изложил я свой план. — Первое и главное — немедленно увезти мальчика из города. Подальше от старых домов, от свинцовых белил на стенах, от всего этого городского смрада. Ему нужен свежий, чистый воздух. Родниковая вода. Тишина и покой.
— Есть у меня возможность, — тут же откликнулась Элен. — В Царское Село. Там лучший воздух во всей губернии.
— Нет, — мягко возразил Беверлей, и я был ему благодарен за эту профессиональную трезвость. — Царское Село не годится. Если мы хотим сохранить все в тайне и обеспечить мальчику полный покой, нужно место более уединенное. — Он посмотрел на меня. — У меня есть сестрица, которая живет за городом в поместье, вдали от всех, от лишних глаз.
Идеальный вариант. Полная изоляция.
— Отлично, — согласился я.
— Второе, — кивнул Беверлей. — Питание?
— Яд накапливается в костях, вытесняя кальций. — Проинструктрировал я, замечая как доктор начал записывать все. — Значит, нам нужно дать организму кальций в избытке, чтобы запустить обратный процесс.
Элен внимательно смотрела на меня и Беверлея. Видимо, то, с какой уверенностью мы распоряжались жизнью мальчика, ее немного шокировало. Еще бы.
— Молоко, творог, сыр, — продолжил я. — Каждый день.
— Так, — продолжал Беверлей, входя в раж. — Что еще?
— Нам нужно вещество, которое впитывает яды в кишечнике, не давая им всасываться в кровь. Яблоки. Печеные яблоки. Каждый день. Для укрепления нервной системы, которую так разрушает этот проклятый металл.
— Что-то еще?
— Еще отвар шиповника.
Беверлей записал.
— И последнее, — добавил я. — Движение. Лечебная гимнастика. Массаж. Нужно заставить кровь бежать быстрее, чтобы она вымывала яд из тканей.
Я посмотрел на Беверлея.
— А вы, доктор, будете его наблюдать. Фиксировать все изменения: уменьшение тремора, возвращение аппетита, просветление в глазах. Это же уникальный случай для науки! Вы сможете написать об этом целый трактат! Вы станете первым в мире, кто описал и, возможно, излечил эту хворь!
Беверлея окончательно заразился азартом исследователя. Предложение стать первооткрывателем и вписать свое имя в историю медицины, — для него это было подарком судьбы. Хотя уверен он и по моему случаю еще не все написал.
— Я согласен! — без колебаний ответил он. — Безусловно, согласен! Мы начнем немедленно! Это будет величайший эксперимент!
Элен слушала быстрый, деловой обмен репликами двух людей, которые только что, на ее глазах, из ничего создали план спасения. Ужас, терзавший ее, отступал под напором науки, логики.
Она согласилась на все. И проблему с отцом ей надо будет решить. Уверен она уже готовит речь для него. Или же наоборот, вылечив ребенка, она отомстит папаше. Не понять мне женскую логику. Главное, она согласилась на нашу с Беверлеем идею. Остальное — будем решать по мере поступления.
Беверлей уехал почти сразу. Он действовал с энергией полководца, начинающего кампанию. Он лично, с почти отцовской заботой, укутал сонного Николя в тяжелую медвежью доху, бормоча что-то о необходимости немедленно составить диету и подготовить подробнейшие инструкции для прислуги в поместье. Он увозил свой научный трофей и надежду на бессмертие в анналах медицины.
Элен проводила их до самых дверей. Я остался один, прислушиваясь к удаляющимся шагам, к хлопку входной двери, к скрипу колес кареты. Когда она вернулась, это была уже другая женщина.