— Слышите? — он перехватил их завороженные взгляды. — Принцип тот же, что в «огненном сердце», придуманном Пантелеичем. Только там поршень толкает взрыв, а здесь — стальная жила. Мы копим силу, трамбуем ее в кулак, чтобы потом выплеснуть одним махом. Одним смертельным выдохом.
Глаза Ильи загорелись пониманием. Степан же насупил густые брови: в его практичном уме кузнеца эта невидимая, запертая в тесном пенале мощь вызывала чуть ли не суеверное уважение.
— А теперь надобно зверя напоить, — усмехнулся Кулибин, извлекая из жилетного кармана пузатый медный флакон с притертой пробкой. Воздух мгновенно наполнился резким запахом винного спирта. — На сухую он работать не станет.
Палец механика безошибочно нашел на резном орнаменте крошечный, замаскированный под древесный узел выступ. Легкое нажатие — и сегмент узора скользнул в сторону, открывая заправочную горловину. Осторожно, боясь уронить хоть каплю на полировку, Кулибин влил внутрь немного прозрачной жидкости.
— Достаточно. Он не пьяница, ему много не надо, — пробормотал старик.
Пробка вернулась на место, лючок с едва слышным щелчком скрыл резервуар. Ритуал близился к финалу.
— Сила есть, кровь есть, — резюмировал Кулибин, переворачивая трость и подставляя свету лампы ее конец, окованный вороненой сталью. — Осталось высечь искру.
Нажатие на неприметный шип у основания саламандры сработало как спусковой крючок. На скрытом шарнире бесшумно откинулся дюймовый наконечник, обнажая смертоносную начинку. Зрелище завораживало: в тесном пространстве, стиснутые до предела, соседствовали две детали, выполненные с немыслимой точностью.
Первым бросалось в глаза сопло — игольное ушко в латунной вставке. Его хищный профиль — сужение, переходящее в резкое расширение — был знаком Кулибину до боли по чертежам того самого пожарного насоса, над которым они бились с Григорием.
Рядом застыл механизм воспламенения — шедевр микромеханики, доведенный до абсурда колесцовый замок. Зазубренное колесико из каленой стали и прижатый к нему желвачок пирита. Одно движение — и сталь с визгом вгрызется в камень, рождая сноп искр, способных поджечь сам воздух.
Глядя на это, подмастерья наконец сложили разрозненные части головоломки. Поршень, выстреливающий горючий спирт. Сопло, дробящее жидкость в горючий туман. И кресало, дарующее огонь. Всё в одной точке, в одно мгновение. Никаких фитилей, никакого внешнего огня. Автономия смерти.
«Эх, Пантелеич, голова… — мысль крутилась в голове Кулибина, пока он наблюдал за потрясением на лицах учеников. — Откуда берет такое? Вроде и не говорил прямо, а идея в воздухе висела, только руку протяни. Я лишь подобрал да в металл одел. Огонь в палку спрятал… И ведь не ради забавы. Чует сердце, пригодится ему этот „последний довод“. Ох, как бы не пригодился… Но если прижмет в подворотне лихой человек с ножом, тут уж не до дуэльного кодекса».
Перехватив тяжелый взгляд Степана, Кулибин понял, что кузнец, видавший на своем веку и солдатские тесака, и турецкие ятаганы, раскусил истинное назначение «игрушки». Илья же, счастливый в своем неведении, все еще любовался его изяществом.
— Ну что, мастера, — щелчком вернув наконечник на место, Кулибин спрятал клыки механизма, вновь превращая оружие в безобидный атрибут джентльмена. — Поглядим, как наш дракон дышит?
Несмотря на жар от горна, по спине Ильи пробежал предательский холодок. Окинув взглядом пространство, заваленное сухой стружкой и промасленным тряпьем, он поежился.
— Иван Петрович, а не полыхнет? — опасливый шепот эхом отразился от деревянных стеллажей. — Горючего здесь — на добрый пожар. Сгорим к бесу, Пантелеич и костей не соберет.
— Не дрейфь, — буркнул Степан.
Его мысль текла по-кузнечному практично. Не дожидаясь команды, гигант направился к бочке. Ухватив старую рогожу, он с натужным кряхтением утопил её в ледяной воде. Ткань, жадно напитавшись влагой, вмиг налилась тяжестью. Оставляя за собой мокрый след и шлепая по лужам, кузнец выволок тяжелую ношу в самый глухой угол мастерской. Там, на стене, черной от копоти, он распял мокрое полотнище. Прилипнув к кирпичам, рогожа превратилась в надежный щит.
— Готово, — бросил он, вытирая ладони о просмоленные штаны. — Пали.
Сомнения все еще терзали Илью, однако он поспешно обошел кузню, одну за другой гася масляные лампы. Желтые язычки пламени неохотно умирали, отдавая пространство густому, почти осязаемому мраку. Когда последний фитиль угас, единственным источником света осталось багровое, пульсирующее дыхание углей в горне. В этом зловещем зареве силуэты троих мужчин — склоненные фигуры, блеск металла в руках Кулибина — напоминали участников древнего обряда.