— Благодарю за содействие, Федор Иванович, — ровно произнес я. — Ваше слово перевесило пуд гирь.
— То-то же, — кивнул он. — Впрочем, это лишь начало. Их казначей, тот вертлявый тип, сегодня же прискачет с векселем. На полную сумму. И, — Толстой подмигнул, — с премией «за терзания». Голицын настоял. Можешь смело вычеркивать должников из гроссбуха.
Мысленно я поставил галочку напротив второго пункта плана. Финансовый вопрос с Синодом решен. Тем не менее, приобретение в лице Митрополита могущественного врага было очевидным фактом. Церковники заплатили, но не простят, затаившись в ожидании моего промаха.
— Рад, что эта история завершилась, — я поднялся, опираясь на трость, и подошел к камину. — У меня и без клира дел по горло.
— А вот тут, друг мой, ты попал в самую точку, — тон Толстого мгновенно сменился на заговорщический, растеряв всю веселость. — Я приехал не только с победной реляцией. Я привез тебе новую головную боль. Высочайшее поручение.
Веселость графа испарилась мгновенно, словно кто-то задул свечу. Он подался вперед, превращая кабинет в явочную квартиру заговорщиков, а в глазах — колючий холод.
— Слушай внимательно, Григорий, и пусть услышанное умрет в этих стенах, — голос Толстого упал до хриплого шепота. — Речь о делах государственной важности. Сперанский поручил передать новый заказ. Лично от Государя.
О, нет. Опятьсрочно-обморочно? Внутри натянулась невидимая струна. Лично от Александра… Формулировка звучала тревожно, с привкусом опасности.
— Заказ для Великой княжны Екатерины Павловны.
При упоминании этого имени я невольно поморщился, вспомнив ее оценивающий взгляд в Гатчине.
— Она требовала гарнитур для Твери, — заметил я. — Обещал заняться после заказа вдовствующей императрицы.
— В том-то и суть! — Толстой с хлопком ударил кулаком по ладони. — Для Твери! Ты попал в яблочко, даже не целясь. Только все серьезнее.
Он склонился к моему уху:
— Высочайшим волеизъявлением грядет венчание Великой княжны с принцем Георгом Ольденбургским.
Новость тянула на государственную тайну высшего приоритета, обычно обсуждаемую лишь в самых глухих альковах Зимнего. Толстой продолжил обрисовывать диспозицию:
— Сей союз — голая политика. Екатерина Павловна — дама с норовом, умна, честолюбива, а язык острее бритвы. Вокруг нее, как мухи на мед, слетается московская фронда — все эти обиженные Тильзитом «бояре». Они готовы поднять ее на щит. Государю подобный расклад поперек горла. Решение принято: выдать замуж и удалить в почетную ссылку.
— В Тверь? — догадка лежала на поверхности.
— Именно. Принц Георг получает пост генерал-губернатора, супруга становится хозяйкой «малого двора». Пусть дает балы, играет в меценатство, тешит тщеславие. Но из большой игры ее выводят.
Открывавшаяся передо мной изнанка имперской политики веяла холодом —циничная семейная драма, где чувства принесены в жертву стабильности трона.
— Ты, мастер, — взгляд Толстого стал строгим, — назначен главным декоратором в этом спектакле. Государь велел создать особый свадебный дар. От брата сестре. Финансирование, — граф выдержал паузу, — из личной шкатулки Его Величества.
Он замолчал, подбирая слова, чтобы донести всю суть замысла.
— Государь желает, чтобы ты создал знаки власти. Символы ее нового статуса. «Тверской царицы». Передаю дословно: «Пусть Саламандра сотворит нечто, намертво привязывающее ее к Твери. Сделает ее символом того края, а не знаменем московских заговоров. Пусть ее неуемные амбиции найдут выход там, забыв дорогу в Петербург».
Откинувшись на спинку кресла, я вдруг осознал всю иронию ситуации. Мне предлагали выковать для самой амбициозной женщины империи позолоченную клетку. Екатерина ждала подтверждения своего имперского статуса, символа принадлежности к верхушке Романовых. От меня же требовали создать вещь-клеймо, вещь-якорь, кричащую на весь свет: «Твое место — в Твери. В глуши. Навечно». Заказ требовал квалификации политического тюремщика. Отказаться, разумеется, невозможно.
— Форму дара выбирай сам, — подытожил Толстой. — Диадема, парюра, хоть скипетр с механическим соловьем. Главное — суть. Изделие должно вопить о власти, но власти местной, губернской. Думай, мастер. Задача адская.
Влезать в разборки Романовых — все равно что сунуть голову в пасть льву, но техническое задание вызывало восхищение. Создать символ власти, являющийся по факту печатью бессилия. И сделать это так искусно, чтобы жертва сама с гордостью надела кандалы.
Не дав мне времени на рефлексию, Толстой сбросил на стол еще один груз. Полированное дерево отозвалось стуком, приняв тяжелый фолиант в тисненой коже.