В этом внимании отсутствовали привычные светские примеси зависти или лести. Анализ ситуации выдавал совсем иные эмоции: удивление, замешанное на ожидании и легком, иррациональном испуге. Дамы на диванчиках прекратили щебет, укрывшись за веерами, как за брустверами. Мужчины, нахмурившись, бросали в мою сторону оценивающие взгляды.
Я остановился, пытаясь провести быструю диагностику. Одет безупречно. Поведение в рамках протокола. Трезв. Однако ощущение чужеродности, неуместности моего присутствия нарастало. Воротник фрака, идеально сидевший на мне, вдруг превратился в удавку, перекрывая кислород. Щеки начали предательски гореть. Инстинкт самосохранения требовал развернуться на сто восемьдесят градусов и покинуть периметр, но гордость блокировала этот импульс — бегство означало бы капитуляцию.
Спасение пришло в лице Василия Жуковского. Разрезая толпу быстрым шагом, он направлялся ко мне. На его лице читалась целая палитра эмоций — от радости встречи до нескрываемого волнения.
— Григорий Пантелеич, — взгляд нервно метнулся по сторонам, сканируя окружение на предмет лишних ушей. — Слава Богу, вы пришли. Я уж грешным делом думал, не дождусь.
Ухватив меня под локоть, он настойчиво повлек меня прочь от центральной «сцены», в спасительную тень ниши у окна.
— Но, боюсь, вы явились… не совсем вовремя.
Я смотрел на его взволнованное лицо, потом на затихших, провожающих нас взглядами гостей. Легкое недоумение сменилось тревогой. Кажется, я снова угодил в какое-то осиное гнездо.
Глава 11
Скользнув взглядом по растерянному лицу Жуковского, а затем по застывшим восковыми фигурами гостям, я пытался понять возможную проблему. Фрак сидит как влитой, хмель в голове не гуляет, скабрезные остроты остались при мне. В собственной безупречности сомнений не было, оттого враждебное внимание казалось дикостью.
— Что стряслось, Василий Андреевич? — тихо спросил я, пока поэт увлекал меня в спасительную тень оконной ниши. — Ощущение, будто я явился на собственные поминки, забыв предварительно скончаться.
— Почти угадали, — с горечью выдохнул он. — Только что здесь отпевали… вашу репутацию, Григорий Пантелеич.
Рассказывал он сбивчиво, глотая окончания, словно вина лежала на нем. Выяснилось, что минут за десять до моего появления на авансцену вышел некий Петр Андреевич Вяземский. Имя — пустой звук для меня, однако, судя по трепету в голосе Жуковского, фигура в здешнем серпентарии весомая. Юный, но уже успевший прославившийся ядовитым жалом и рифмой. И этот вундеркинд зачитал свежую эпиграмму. Разумеется, в мою честь.
— Она зла, Григорий Пантелеич, и, к несчастью, талантлива, — шептал Жуковский, нервно оглядываясь по сторонам. — Назвал он её «Механический Фаэтон»…
Едва он начал цитировать, я аж заслушался. Эпиграмма, построенная на мифе о сыне бога Солнца, едва не спалившем Землю, была остроумной и в то же время ёмкой. Я в ней представал тем самым «механическим Фаэтоном» — выскочкой-ремесленником, дорвавшимся до рычагов монаршей милости.
Вяземский целил точно. Сначала — по мастерству. Мои работы он окрестил «бездушными куклами с заводом», «блестящими погремушками для скучающих вельмож». Строки, процитированные Жуковским, врезались в память:
— «Собрал из шестеренок душу, нажал рычаг — вот и стих. Но если пружину разрушить — останется лишь мертвый штрих».
Следом прилетело по моему происхождению. То, что я так тщательно старался обтекать в разговорах.
— «Икаром из чугуна и меди» величал он вас, — голос Василия Андреевича дал петуха. — Чьи «восковые крылья» славы скоро стекут лужей под солнцем придворной немилости.
И финал. Контрольный выстрел. Жуковский произнес его едва слышно, боясь, что слова материализуются повторно.
— «Из грязи поднятый случайно, в грязь упадет, закончив бал. Таков удел самозванца, что богом быть на час желал».
Да уж, репутацию мою изрядно потрепал этот стихоплет. Каждая фраза, пересказанная поэтом, вгоняла в тоску.
«Из грязи в грязь». Публичная казнь, исполненная с виртуозностью палача, смакующего каждый хруст позвонков. Моя легенда таинственного мастера трещала по швам, обнажая перед блестящим обществом неприглядную изнанку: каморку Поликарпова, нищету, клеймо забитого подмастерья.
Забившись в нишу, я повернулся к залу спиной. Лопатки все равно жгло от сотен взглядов, нацеленных, будто дула ружей. Светская чернь ждала, когда «механический» мастер начнет оправдываться. Что сделает «самозванец»? Взорвется бранью, как мужлан? Разрыдается, как институтка? Или полезет с кулаками на родовитого обидчика, окончательно расписавшись в плебействе? Любой сценарий годился им на потеху.